Во многих помещениях работало радио. Накануне дня рождения фюрера Геббельс произносил свою традиционную речь. Лей поймал себя на том, что остановился и слушает вместе со стенографистками:
«…В тот момент войны, когда вся мощь сил ненависти и разрушения, наверное, в последний раз обрушилась на наши фронты с востока, запада, юга и юго-востока, чтобы прорвать их и нанести рейху смертельный удар, я обращаюсь к народу в канун 20 апреля от имени фюрера, как делал всегда начиная с 1933 года. Так было и в счастливые, и в несчастные для нас времена; но никогда еще ситуация не была такой острой, и никогда еще немецкий народ не сталкивался с такими опасностями, когда ему приходится напрягаться в последних сверхчеловеческих усилиях, чтобы защитить и спасти свое имущество и саму жизнь… Сегодня нет нужды произносить ко дню рождения фюрера обычные слова поздравлений и пожеланий счастья. Сегодня нужно сказать более важные вещи от лица тех, кто имеет особые заслуги перед фюрером и перед народом. Я нахожусь рядом с фюрером более двадцати лет, со времени зарождения его движения и принятия власти, и я отдал ему свои лучшие силы. Я делил с ним радости и горести всех незабываемых военных лет начиная с 1939 года и до сегодняшнего дня, когда судьба подвергает последним, самым суровым испытаниям его самого и его народ, чтобы потом – я в этом уверен! – увенчать его лаврами победителя! Могу сказать, что наше трудное и великое время нашло в фюрере своего единственного и достойного представителя. Только ему мы должны быть благодарны за то, что Германия еще жива, а с ней жива и вся западная цивилизация и культура, подвергающаяся сейчас страшной опасности… Наши враги утверждают, что солдаты фюрера прошли по всем странам Европы как завоеватели; на это мы можем сказать: везде, где бы они ни появлялись, они несли с собой счастье и благополучие, порядок, спокойствие, общественную гармонию, изобилие, работу и достойную жизнь… Враги говорят, что их войска приходят в эти страны как освободители; но везде, где они оказываются, воцаряются бедность и страдания, разорение, хаос и разруха, безработица, голод и болезни, и провозглашенная свобода оборачивается жалким прозябанием, подобным жизни отсталых племен в глубинах Африки, где не знают, что такое жизнь, достойная человека. Мы должны рассеять этот туман лжи, которым евреи, большевики и плутократы прикрывают разрушение мира, и противопоставить ему ясную программу строительства счастливой жизни для народов Европы. Только один человек со своей крепкой и несгибаемой волей способен противостоять этой противоестественной коалиции врагов, являющихся лакеями мировых заговорщиков. Теперь Европа стоит перед выбором; она может оказаться на стороне сил анархии и разрушения и навлечь на себя бесчисленные бедствия. Времени больше нет; европейцы должны решить свою судьбу. Дело идет о жизни и смерти!..»
Еще разгоряченный поездками по полуразрушенному, задыхающемуся от гари и дыма городу, Лей невольно поставил себя на место гонимого в центр страны немецкого беженца, ступающего по «тактически» выжженной немецкой земле, и поморщился при вдохновенном перечислении благ, что «несли с собой солдаты фюрера»… Пусть немецкий беженец не видел беженца ни французского, ни русского, но этого ему и не нужно – довольно того «спокойствия, порядка и изобилия», что он видит сейчас рядом с собой. Нет, Геббельс явно заболтался..
Лей очнулся от прямого взгляда секретарши Гитлера Гертруды Юнге. «Фюрер вас ждет… Фюрер ждет вас», – настойчиво повторяла она.
Ни в приемной, ни в конференц-зале Гитлера не оказалось, и Лей прошел в спальню. Но там только Блонди (внучка Берты) кормила своих пятерых щенков, которые родились у нее в марте. Гитлер распорядился переселить их всех к себе, поскольку собачки хорошо на него действовали.
Сам фюрер был в спальне Евы; сидел в кресле и смотрел перед собой. Ева ходила вдоль бетонной стены, завешенной оконными шторами, и что-то говорила. На Лея она бросила такой умоляющий взгляд, как будто ждала, что он прямо сейчас, с порога, что-то подтвердит или опровергнет. Гитлер молча поднял на него глаза. Лицо было серым. Сильной судорогой сводило щеку, и он резко прижал к ней ладонь, точно дал себе пощечину.
– Ева, выйди. Нам нужно поговорить, – произнес он.
Ева вышла, почти выбежала.
– Ракета есть, я ее видел, – сказал вместо приветствия Лей.
Гитлер весь напрягся:
– И мы можем… о ней объявить?
– Можем, но…
– Какое «но»?! Какое «но»! – Гитлер вскочил и прошелся. – Довольно одного запуска! Для подтверждения! У американцев будет повод. Меня месяц убеждали! Почти убедили! Какое «но»?!
– Ракета лежит под брезентом, рядом с лыжным складом…
– Постойте… постойте, – фюрер отмахнулся. – Я понимаю – там она бесполезна. Но она есть! Я отдал приказ: собрать все резервы и контратаковать на юге. Мы остановим танки и отбросим от Берлина русских. Я приказал Штайнеру собрать все резервы здесь. У нас есть еще армия на Эльбе! Если не хватит сил, к нам пробьется Венк. Что вы… молчите?
