– В деле спасения немецкого народа мы с тобой отыгранные пешки, Герман, – продолжал Лей. – Все, что мы можем – это предать фюрера и какое-то время посуетиться или погибнуть вместе с ним, чтобы хоть перед детьми не так стыдно было. Я для себя выбрал второе.
Геринг возмущенно указал на потолок:
– Здесь все чисто! Чего ты стараешься?! – Он махнул рукой. – Ладно. Позже поговорим.
Этим утром Гитлер отдал приказ генералу Венку развернуть 12-ю армию на восток и ударить по русским; но тут же передумал и хотел отдать другой приказ: и Венку, и командующему 9-й армией Буссе (которого Венк должен был выручать после некомпетентного командования Гиммлера) срочно начать движение на Берлин.
Присутствующий при этом Риббентроп ничего не понял в тактических расчетах, зато хорошо осознал: фюрер сам начал паниковать. Кейтель, похоже, тоже утратил способность здраво мыслить и со всем соглашался.
– Нужно уговорить фюрера немедленно, со всем штабом, вылететь в Бергхоф, – говорил Риббентроп угрюмому Геббельсу, своему извечному врагу. – Фрейлейн Браун и ваша жена могли бы на него повлиять…
– Вот с ними и говорите, – прервал его Геббельс. – А я, как уполномоченный по обороне Берлина, сегодня приказал строить на улицах баррикады, завтра отдам приказ – взорвать целую улицу, если на ней появится хотя бы один белый флаг… – Он обернулся, потому что Риббентроп округлил глаза на что-то за его спиной.
В зал рейхсканцелярии, где они собрались, чтобы поздравить фюрера с днем рождения, вошел Лей… с автоматом в руке. Вид у него был решительный. Гитлер, говоривший в это время со Шпеером и Гиммлером, сделал ему приветственный знак правой рукой, которая у него после покушения сорок четвертого года временами сильно тряслась, а затем протянул ее: не то для рукопожатия, не то – чтобы принять подарок. Несколько секунд оба стояли, одновременно держась за автомат.
– Спасибо, – кивнул Гитлер, наконец крепко ухватившись за ствол. – Теперь, надеюсь, ни у кого не останется сомнений относительно того, что я хотел получить в подарок сегодня.
«С ума все посходили», – было написано на бледном лице Риббентропа.
«Меня сейчас стошнит», – читалось на лице Геринга.
«А ведь этот “подарок” должен был сделать я», – досадовал Геббельс.
Сегодня поздравить фюрера с пятидесятишестилетием собралось почти все руководство, и все ясно сознавали, что это – в последний раз.
…Сознавал ли это сам Гитлер? У него настроение менялось теперь каждые полчаса. После покушения двадцатого июля прошлого года что-то в нем ослабло, расшаталось… Точно взрывная волна вышибла какую-то внутреннюю опору, и фюрера временами качало и швыряло в прямом и переносном смысле.
Нацию уверили, что фюрер отделался легко. Это была ложь. Операция по физическому устранению Гитлера под названием «Валькирия» была задумана так, чтобы убить Адольфа, и тот факт, что главный исполнитель полковник Штауффенберг не сумел положить в портфель второй пакет со взрывчаткой, мог означать лишь одно: Гитлер будет убит наполовину.
Когда Борман из своего кабинета прибежал к дымящемуся домику для совещаний в ставке «Вольфшансе», ему навстречу вывели нечто бесформенное и окровавленное: у Гитлера не пострадало, пожалуй, только лицо. Ноги были сильно обожжены, перебитая в локте рука висела; грудь и живот представляли собой сплошной ушиб. Он оглох, почти ослеп на один глаз. И все же это было почти чудо, потому что, если бы не дубовая опора от стола и не открытые окна совещательной комнаты, взрывная волна пошла бы точней.
Ожоги зажили; после операции частично восстановился слух, однако внутреннее разрушение продолжалось. Особенно изводили его головные боли и сильно ослабевшее зрение, что мешало сосредоточиться. В конце 44-го года Гитлер почти месяц не мог выбраться из глубокой депрессии и, казалось, ко всему потерял интерес. Чувствовал он себя настолько плохо, что не только секретаршам, но также Шпееру и Лею спокойно признавался, что иногда думает о смерти как об избавлении от физических мук.
Принимая сегодня поздравления от соратников, он то и дело терял душевное равновесие: то уверял, что положение выправляется, то вдруг совершенно сникал, и непонятно было, слышит ли он, что ему говорят. Поздравляющие не задерживались – их сменяли всё новые лица. Русская канонада на окраинах напоминала о том, что выбраться из Берлина скоро станет невозможно.
