Лей мог бы ответить, что гиммлеровский выдвиженец Штайнер трус и бездарность, что у смелого и талантливого танкового генерала Венка нет ни одного танка и что вообще вся логика здесь порочна: если ценою неимоверных потерь и удастся произвести один запуск на Вашингтон, то это, скорее всего, только обозлит американцев…
– Я молчу, потому что мне нечего возразить, – ответил он.
Гитлер отвел глаза.
– Ничего… ничего, мы еще поборемся. Еще не все потеряно, – пробормотал он. – Вы ведь не станете паниковать, как Геринг или Риббентроп. Самое противное сейчас – это трусливые мужские лица. Наши женщины намного мужественней. Ничего.
Он снова прямо посмотрел в усталое, перепачканное копотью лицо Лея, все же ожидая от него каких-то слов. Но тот только кивнул.
Ева ждала за дверью. Она уже взяла себя в руки и спокойно, по-хозяйски, спросила Лея, не хочет ли он принять ванну. Роберт наклонился и поцеловал ей руку.
– Спасибо, Эви. (Он назвал ее «Эви», как называл только Рудольф Гесс.) Я бы умылся и прилег где-нибудь на пару часов, а то уже ноги не держат.
– Тогда я вас провожу вниз, – улыбнулась она. – Там по-настоящему тихо.
Сам бункер, где они сейчас находились, располагался под рейхсканцелярией. Из вестибюля в него вели тридцать семь ступеней. В нем было два «этажа». Первый – на уровне двадцать пятой ступени; толщина железобетонного покрытия была здесь в три метра, но уже кое-где от бомбежек поползли глубокие трещины. Зато на втором, нижнем «этаже» было тихо и надежно, как в могиле. Здесь Лей и проспал мертвым сном остаток дня и всю ночь на 20 апреля, а утром его разбудил Геринг, прибывший в Берлин на день рождения фюрера.
Позиция Геринга заключалась сейчас в следующем; он уже изложил ее на последнем, секретном совещании сотрудникам своего аппарата: «У Германии остался лишь один шанс. Следует заключить перемирие с Западом, повернуть весь Западный фронт и выкинуть русских с территории рейха. Для этого мы еще достаточно сильны. Когда между Востоком и Западом вызреет конфликт, мы поможем Западу. Я не преувеличиваю, если говорю, что являюсь единственным, с кем союзники будут вести переговоры. С фюрером за стол переговоров не сядет ни один человек. Риббентроп с его военной политикой и Гиммлер с его концлагерями вообще неприемлемы. Я остался один».
Лей все эти соображения «верного Германа» узнал, когда они еще только зрели, то есть в феврале. Тогда же Геринг поделился с ним и такой мыслью:
– На меня, конечно, большой зуб у англичан, за бомбежки, – сказал он, – и это самое слабое звено в расчетах. А что они могут вменить тебе? Да ничего, в сущности! Французы и американцы – тоже. Русские? Если бы состоялся какой-то там суд, так нашлись бы сотни русских свидетелей, которые заявили бы, что им у нас жилось сытнее, чем дома. А… прочие дела – это Заукель и Шпеер. Понимаешь? Хоть это и забавно, но ты у нас выходишь самым чистеньким.
– Но преемником и верховным вождем, конечно, будет Геринг? – уточнил Лей. – То есть я от имени немецкого народа обращаюсь с просьбой к англо-американцам спасти Германию от нашествия большевистских орд, договариваюсь о сепаратном мире, после чего в силу вступает декрет фюрера от 29 июня 1941 года о преемнике, в твоем лице?
– Я думаю только о благе Германии, – ответил Геринг. – И потом… структура власти, скорее всего, поменяется: речь, возможно, пойдет о триумвирате.
– А третий – кто? – искренне заинтересовался Роберт. – Уж не Гесс ли?
– Гесс для англичан самая удобная фигура…
– Такой бред можно нести только или по пьянке, или от крайней степени трусости, – перебил его Лей. – Подобное могло обсуждаться в сорок четвертом году. А сейчас – мы проиграли. Ты же летчик! Ты солдат. Гражданские, уходя, станут хлопать дверями, как советует Геббельс, но мы же солдаты, Герман! Мы должны уйти в бою.
– Я всегда знал, что ты позер и психопат! – закричал Геринг. – Но дураком я тебя никогда не считал! Всё! Иди к дьяволу! Мне больше не о чем с тобой говорить!
Сегодня утром, 20 апреля, когда русские армии грозили взять Берлин в кольцо, Геринг как ни в чем не бывало завел ту же пластинку:
– Есть такой военный термин – «тактическая капитуляция», – внушал он отдохнувшему Лею. – Монтгомери не пойдет на сепаратный мир, а «тактическая капитуляция» – другое дело. Я это точно знаю. Но его и Эйзенхауэра тоже нужно понять. Плебсу иногда приходится объяснять. Сейчас для американцев и англичан русские – герои. Нужно это перевернуть. Русские снова должны сделаться большевиками! Нужно прямое обращение немецкого народа к братским народам с просьбой спасти его от большевиков. От тебя большего не требуется! А после можешь красиво погибнуть в бою. Я лично тебе мешать не стану. Я сам, может быть, поступлю так же. Но мы должны спасти немецкий народ.
– Ты уже говорил об этом с фюрером? – равнодушно поинтересовался Лей.
Геринг усмехнулся, что значило: ну-ну, давай порезвись!
