– Надо отсюда выбираться, черт!
– Хамеду нельзя доверять… Вот дерьмо! Ты совсем спятил?
Ответа и не требуется. Да, я схожу с ума. Да, я готов разбить голову об стену, лишь бы перестать мучиться.
– Если она с ним, я его убью… Обоих убью.
Маню в ярости смотрит на меня. Потом поднимается и отходит.
Эта проклятая тюрьма однажды отнимет у меня все.
Даркави оказался терпеливым. Он ждал, пока все успокоится, пока затянутся раны.
В мой пятнадцатый день рождения он заявился домой.
Я вырос, окреп. Но отец по-прежнему меня подавлял.
Вечером он заявил, что «в свою дерьмовую каморку» больше не вернется. Что слишком долго пробыл в «изгнании».
Я надеялся, что он изменился, что у него было время подумать. И в первые недели так все и было. Мы сосуществовали, как два незнакомых друг другу человека. Говорили мало, отводили глаза.
Вернулся липкий страх. Хотя я думаю, он никуда и не исчезал. Просто я задвинул его в дальний ящик памяти, и он лишь ждал своего часа.
Как-то матери не было дома, и я собирался спуститься во двор к друзьям. Я уже почти стоял на пороге, когда Даркави попросил, чтобы я купил ему вина.
Он и так был наполовину пьян, и я презрительно сказал:
– Может, тебе уже хватит?
Я сразу понял, что разбудил чудовище. Он поднялся, качаясь, подошел ко мне и схватил за руку.
– Купишь вина! – прорычал он.
– Я занят, сам сходи.
Думаю, что я ждал этого момента с тех пор, как он вернулся. Момента, когда мы померяемся силами. Посмотрим, кто храбрее.
Момента, когда я стану мужчиной.
Я высвободил руку и шагнул к двери.
Но не дошел.
Даркави бросился на меня. Сзади, как трус. Он сильно толкнул меня, и я сильно стукнулся о дверь: удар оглушил меня, я почти потерял сознание.
Но не умер.
– Гаденыш! Думаешь, ты тут самый главный?
Я поднялся и посмотрел ему в глаза. Мне было ужасно страшно, но я старался это скрыть. Он дал мне затрещину, и я опять отлетел в стену. Я все еще стоял на ногах, когда увидел, что на меня обрушивается его кулак. Мне удалось остановить его руку, и я выкрутил ему запястье.
Потом все как в тумане.
Странном тумане.
Только помню, что выплеснул на него пятнадцать лет ярости и ужаса.
Помню, что бил своего отца.
Пока тот не умер.
Когда вернулась мать, я сидел у его тела.
Она говорит, я плакал.
Но этого я не помню.
Я снова стала рабыней.
Может быть, это у меня в генах, может быть, такова моя судьба? Может, я родилась, чтобы познать рабство, и ничего, кроме рабства?
Нет, я узнала любовь, страсть, дружбу.
Грег все твердит, что Изри обращался со мной, как с рабыней. Он готов сказать что угодно, лишь бы заставить меня страдать.
Когда он уходит из дому, то запирает меня в шкафу. Я сплю на полу, как собака. У меня нет даже одеяла, лампы, моих книг или Батуль. Только старые вещи моего мучителя, чтобы хоть как-то согреться.
У меня больше ничего нет.
Я стала воплощением его мечты, его добычей. Женщиной, которую Грег украл у Изри.
Когда он возвращается домой, то выпускает меня, чтобы я убрала дом, погладила белье или приготовила еду. С тех пор как я попыталась его убить, он не спускает с меня глаз. Ни на секунду. И каждый вечер или днем, если ему хочется, набрасывается на меня и заставляет с ним спать.
Вначале я сопротивлялась. Сражалась, как тигрица. Била его, кусала, материлась. Но потом я поняла, что это бессмысленно. Более того, мне кажется, его это лишь сильнее возбуждало.
Поэтому теперь я лежу без движения. Стискиваю зубы и закрываю глаза. Отдаю ему свое тело и мысленно улетаю далеко-далеко.
Подальше от пыток и от жестокости.
Чтобы быть рядом с Изри.
Как-то мы гуляли в окрестностях у Василы и увидели с Изри старинные солнечные часы на одном из полуразрушенных фасадов дома. Внизу была надпись на латыни.
Каждый час ранит. И убивает последний.
Сейчас я понимаю, до какой степени это верно. Мне еще нет и семнадцати лет, а я уже познала рабство, унижения, оскорбления, наказания. Меня били так сильно, что я чуть не умерла. Мне всадили в руку гвоздь, меня лишали пищи. Лишали всех прав человека. Межда меня изнасиловала. Грег насилует меня каждый день.
А мне нет еще и семнадцати.
Но самое страшное – это ложь.
Лгали моему отцу. Лгали Изри.
Лгали тем, кого я люблю больше всего, чтобы они поверили в то, что я дурная.
Мой отец умер, думая, что я неблагодарная, что я его предала. Он умер, так и не узнав правды. А что будет с Изри?
Ранят ли меня следующие часы еще сильнее?
Меня ранили все прошедшие часы, и последний час меня убьет.
Так что, в конце концов, несмотря на всю мою любовь к Изри, я молюсь, чтобы этот час поскорее настал.
– Хамед согласен. Пятьсот тысяч за каждого.
Тармони нервничает, утирает бумажным платком лоб.
