— Зять мне пользу принес хоть после смерти. Дал развернуться таланту. И молол же я!
— Ты и про меня напутал…
— Уж прости! Что поделать? Я думал ведь, что ты и вправду… того… что же, — смутился он, — я бы на твоем месте, пожалуй… Такая скотина, да я сам, веришь ли…
— Оставь! — остановил его Николай. — Скажи, и твоя сестра так думает?
— Фью! — Силин свистнул и повертел пальцем около лба. — Совсем свихнулась. А тут еще прочла твой фельетон, и — шабаш. Казнь, говорит. И все! Какая, кому, за что? Ничего не разберешь. Казнь! Ходит как в воду опущенная. Можаевых изводит — и все тут!
— Я к ней завтра еду.
— Напрасно. Не примет!
У Николая упало сердце.
— Почему ты так думаешь?
— Знаю, друг. Говорю тебе, свихнулась. Если бы не Лиза, капут: в монастырь бы пошла!
Николай вскочил как ужаленный.
— Врешь, врешь и врешь! — закричал он, хватая шляпу. — Я уговорю ее, не могла она вдруг измениться!
Он бросился из комнаты.
— Да постой, послушай! — пытался остановить его Силин, но Николай уже был в прихожей.
— Сумасшедший, — Силин махнул рукою и вернулся в комнату допивать вино.
Николай пришел домой взволнованный и потрясенный. Неужели же это правда? Неужели мысль о грехе и казни за него так сильно поразила ее ум, что она уже не может отделаться от нее? Но он увидит ее и поможет ей одолеть этот нелепый призрак! Не примет? Нет, этого не может быть!..
Вечером он все-таки пошел вместе с Яковом к Лапе. Лапа жадно выслушал его рассказ.
— Так, так! — сказал он, кивнув несколько раз головою. — Теперь от вас еще одна услуга. Напишите письмо в несколько строк, как будто от нее, от той, убитой? Пусть она благодарит его за месть. Вы улыбаетесь? Он поверит! Я знаю наверное, что он беседует с нею на могиле. Да! Там я его и поймаю. Это он, он!
Суеверный страх охватил Николая. Неужели рукою убийцы может править любовь? А Лапа усмехался, потирал руки и выражал все признаки полного удовольствия.
— Не иначе как он! Не иначе! Вы увидите, как ловко я его изловлю! Ха-ха-ха!
Почтенные друзья, Грузов и Косяков, совершенно преобразились, на удивление всех «гор». Грузов не только облачился в изящную тройку горохового цвета, но даже приобрел под цвет ее пальто, цилиндр и перчатки, что преобразило его настолько, что местные кавалеры чуть не избили его под вечер, не узнав в нем своего соседа. Украшая свою внешность, Грузов уже мечтал в отдаленном будущем приобрести кусочек земли и таким образом увеличить свои владения, перестроив хату на манер английского коттеджа. Косяков, в свою очередь, не столько преобразил свою внешность, сколько украсил свою обитель, купив по случаю занавески на окна и ковер. Кроме того, теперь больная жена его всегда имела с правой руки картуз с орехами, с левой — мармелад, и, по приглашению Косякова, разделять ее унылое одиночество приходила старуха из соседнего оврага, мирно дремавшая напротив Софьи Егоровны, в то время как та, довольная присутствием живого лица, действительно уподоблялась сороке, говоря без умолку.
В недалеком будущем Косяков мечтал устроить жену при больнице, а самому переехать в город и открыть настоящую практику.
Но в последнее время мечты Грузова и Косякова стали омрачаться. Правда, две недели, каждую пятницу, они получали от Можаевой по сто рублей, но потом вдруг не только прекратились платежи, но даже и она сама не подавала признаков жизни.
Друзья пали духом.
Они по очереди стерегли дом Можаевых, думая увидеть Елизавету Борисовну, но она не показывалась в городе; они осторожно наводили справки о ней у прислуги, но без всякого результата, и лица их изменялись сообразно их характерам. Лицо Грузова вытягивалось и тускнело, в то время как лицо Косякова хмурилось и принимало угрожающий вид.
— Антоша! — сказал раз многозначительно Косяков, входя рано утром к Грузову, который тщетно высматривал в это время признаки усов в зеркале. Он быстро выпрямился и, кивнув ему, обратился к матери:
— Мамаша, оставьте нас. Сходите к Софье Егоровне!
— Как же, Антоша, ежели я хотела…
— Мамаша! — перебил ее Грузов угрожающим возгласом..
— Иду, уж иду! Не сердись! — старуха быстро оправила платок на голове и юркнула в дверь.
— Что, Никаша? — спросил тогда Грузов у своего друга, садясь и указывая ему на кресло.
Косяков грузно опустился.
— Я, Антоша, больше ждать не могу. Баста! Пусть или выкупает, или скандал! — он угрожающе махнул рукою.
Грузов съежился.
— Но, Никаша… ежели скандал, тогда ведь мы…
— Глупости! Беру все на себя. Тебя никто не знает, а мне надоело. Я покажу ей зубы. Я решил.
— Что же ты решил, Никаша?
— Я еду туда! — он указал пальцем на окно, Грузов кивнул.
— И добиваюсь свидания! — окончил Косяков. — Сегодня еду!
Грузов кивнул еще раз.
— Хорошо, Никаша, — сказал он, вздохнув, — ты знаешь, я тебе во всем доверяю. Ты голова!
Косяков самодовольно улыбнулся.
— Я сегодня еду! Ты дай мне пять рублей! У меня своих мало; и потом, скажи старухе, чтобы за ней посмотрела, — и он указал на дверь.
— Хорошо, Никаша! Только как мы ее спать класть будем и все прочее?
