Обуздав нетерпение, я вышел из закопченных кирпичных стен метрополитена на Бейкер-стрит и направился к дому так неспешно, будто в запасе у меня была целая вечность. За мной по пятам никто не шел, но за нашей парадной дверью следили наверняка. Очутившись в гостиной, я задернул шторы, зажег газ и наконец-то вытащил из петлицы гвоздику. Стебелек был обернут серебристой фольгой. Развернув ее, я обнаружил тоненькую полоску бумаги, исписанную микроскопическими буквами, – первая прямая весточка, полученная от Шерлока Холмса со дня его исчезновения.
В ту ночь я почти не спал, размышляя над тем, как отправить Холмсу посылку, чтобы враги увидели написанный на ней адрес, но не заподозрили, что я нарочно привлекаю их внимание. В подобные минуты мне особенно недоставало советов моего друга. Вдруг я больше не интересен шпионам и они перестали за мной следить? Но нет, на сей счет можно быть спокойным: до тех пор пока Холмс снова не попал к ним в руки, моя персона важна – я скорее, чем кто-либо другой, могу вывести их к нему.
Дул по-летнему теплый ветер, наполняющий воздух ароматом цветения. Я шагал по Бейкер-стрит, держа под мышкой завернутую в коричневую бумагу коробку из-под обуви. Ярлыка с адресом на ней еще не было. Повсюду шли приготовления к главному событию сезона – коронации нашего нового монарха Эдуарда VII. Витрины канцелярских и сувенирных лавок пестрели карточками, напечатанными огромным тиражом: все они казались на удивление большими и эффектными. На каждой изображался кто-либо из членов венценосной семьи: король Эдуард, королева Александра, принц или принцесса – в малиновом или ярко-синем парадном одеянии с золотой лентой. В Риджентс-парке в исполнении военного оркестра гремел торжественный марш сэра Эдварда Элгара. Вскоре коронационную оду на стихи доктора Бенсона из Итона должны были подхватить все хоры огромной империи: «Земля надежд и славы, родина свободы…»
В почтовой конторе я купил гуммированную этикетку и, наклеив ее на сверток, крупными буквами стал выводить указанный моим другом адрес. Прежде чем я успел закончить, какой-то человек протиснулся сквозь толпу, приблизился к деревянному столу, за которым я сидел, и задел мой локоть – готов поклясться, намеренно. Дрогнувшее перо перечеркнуло написанное. Я резко обернулся и увидел краснолицего толстяка с рыжими волосами, поблекшими с возрастом. Мистер Джабез Уилсон из Союза рыжих снова не показал виду, что мы знакомы. Приподняв шляпу, он лишь пробормотал: «Виноват. Прошу прощения, сэр. Мне, право, очень жаль».
Глядя вслед мистеру Уилсону, опять исчезнувшему в толчее, я понял: Холмс приоткрыл для меня дверь. Мне стало ясно, что я должен делать. Беззвучно ворча, будто бы в крайнем раздражении, я сорвал испорченную этикетку, скомкал ее и швырнул в проволочную корзину для мусора, стоявшую в углу. Купил новый ярлык и, наконец-то передав посылку почтовому служащему, направился к выходу. Солнце лилось на крыши с востока и согревало стены домов, приближая лето. Остановившись на крыльце, я вдруг развернулся, словно что-то забыв, и снова подошел к прилавку. Купил дюжину конвертов кремового цвета с тисненой голубой маркой и громко спросил, точно ли посылка, отправленная мною в половине десятого утра, будет доставлена на Сити-роуд до конца дня. Служащий заверил, что можно не беспокоиться. Я двинулся к двери и, будто бы желая обойти очередь, приблизился к мусорной корзине. Несколькими минутами ранее, кидая в нее испорченный ярлык, я заметил, что она почти пуста: на дне валялись лишь два сложенных листка бумаги да огрызок яблока, выброшенный мальчишкой-посыльным. Листки и огрызок были на месте. Но скомканная этикетка с адресом Холмса исчезла.
