«Орел»! Отсюда было рукой подать до знаменитой таверны на Сити-роуд. Я частенько захаживал в нее в молодые годы, когда был практикантом в больнице Святого Варфоломея, старейшей в Лондоне. Увеселительное заведение славилось своим музыкальным залом, оркестром, играющим в саду, волшебными зеркалами, канатными плясуньями-француженками и маленькими фокусниками. Бывало, сидя в «Орле», мы с приятелями громко распевали немудреную песенку – именно ее только что так виртуозно исполнил Холмс. Ведь я не раз делился с ним воспоминаниями о студенческих днях…
Делая вид, будто просто коротал здесь время, я встал и кружным путем отправился на Шепердс-Уок, к знакомому зданию, верхние этажи которого облицованы желтоватым лондонским кирпичом, а черный цоколь украшают золоченые надписи и блестящие зеркальные стекла. Миновав вестибюль с выложенными керамической плиткой стенами и зелеными мраморными колоннами, я проследовал к длинной буфетной стойке. В таверне было довольно пусто. Никто из посетителей даже отдаленно не напоминал Холмса.
Вдруг какой-то человек, сидевший за столом один, поднялся с места. Это был тучный краснолицый мужчина. Его яркая рыжая шевелюра с годами слегка потускнела. В ту секунду, когда он проходил мимо меня, я не узнал его, за что впоследствии возблагодарил судьбу. Иначе я машинально поприветствовал бы его, тем самым выдав себя. С тех пор как мы в последний раз виделись, прошло несколько лет, и сейчас я понял, кто он, не столько по лицу, сколько по выражению глаз. Мистер Джабез Уилсон! Годами я вел журнал наших с Холмсом расследований, и одна из первых записей касалась Союза рыжих, который был создан изобретательными злодеями, замышлявшими дерзкое преступление. Мой друг спас Джабеза Уилсона от невольного участия в ограблении банка и обеспечил ему скромное вознаграждение от страховщиков. Тогда мистер Уилсон навеки объявил себя должником Холмса. Вовсе не удивительно, что теперь, в трудную для своего благодетеля пору, он приютил его у себя, в доме № 23 на Денмарк-сквер.{5}
Мы разошлись как незнакомцы. Я присел за стол со стаканом эля и стал слушать пианиста, наигрывавшего «О Дейзи! Ответь мне!». На кожаном сиденье соседнего стула лежал раскрытый номер «Рейсинг таймс». Я взглянул на газету, не беря ее в руки. В списке участников челтнемских скачек была подчеркнута кличка лошади – Noli Me Tangere. Я не сомневался, что это сделано рукой мистера Уилсона. Евангельская фраза означает в переводе с латинского «не прикасайся ко мне» или, как гласит девиз пехотного полка американской армии, «не подходи ко мне».
Итак, я понял, чего хотел мой друг. Я допил свой эль, затем достал часы и, взглянув на циферблат, заспешил вниз по Сити-роуд с видом человека, опаздывающего на встречу. У двери с медной табличкой, на которой красовалась надпись «Глазной врач», я остановился, заглянул в приемную и осведомился, может ли доктор меня осмотреть.
Потратив полчаса и одну гинею, я снова вышел на улицу. Проходя мимо часовни Уэсли и статуи ее великого основателя[11], я увидел сиротку, торговавшую цветами. Перед ней на холодных камнях были разложены не распроданные за день фиалки и желтофиоли, розы и гвоздики, расцветшие в парнике прежде назначенного природой срока. Одетая в незатейливое темное платье с узором, девочка выглядела скромно, но опрятно, однако ее обувь явно знавала лучшие времена. Юной цветочнице было лет пятнадцать, а босоногому созданию, крутившемуся рядом, должно быть сестренке, – около одиннадцати. Скорее всего, эти дети жили в доходном доме где-нибудь на Друри-лейн и делили комнату с двумя-тремя другими семьями. Старшая девочка подошла ко мне и прокричала:
– Купите цветочки, прекрасные весенние цветочки! Всего два пенса за бутоньерку! Два пенса нам на ночлег – не на выпивку!
Я и не сомневался в том, что бедняжка нуждается в деньгах, но прежде, чем я успел ей это сказать, она подскочила ко мне и дотронулась до моей щеки.
– Видите, какая холодная у меня рука! – проговорила цветочница, деловито прикалывая к лацкану моего сюртука белую гвоздику, и добавила, на сей раз со смешком: – Только будьте осторожны, когда станете снимать цветок!
– Вот, возьми, моя бедная девочка.
Порывшись в кармане, я положил на ее протянутую ладонь соверен. Продавщица изумленно посмотрела на него.
– Да благословит вас небо, сэр! – вскрикнула она и повернулась к своей маленькой сестре.
Завладев таким богатством, они могли складывать свой товар и не сомневаться, что вечером получат и кров, и горячий ужин.
«Только будьте осторожны, когда станете снимать цветок…» Едва ли не у всех солдат «нерегулярной уличной армии» имелись сестры и кузины под стать им самим. «Пусть меня застрелят, если это не одна из них», – подумал я.
