Вот кровать, на которой он мог бы любить Гермиону, сложись их жизнь иначе, будь он чуточку умнее или немного смелее. Комната была идеально чистой и пустой, как и весь дом, как будто всю его душу высосал дементор. Гарри хотел провести рукой по мягкому флисовому покрывалу голубого цвета — именно такого оттенка было платье, в котором блистала Гермиона на Святочном балу, — но тронул только воздух. Он не имел права касаться кровати, как не имел права касаться и Гермионы. Но тронул, коснулся и сделал больно, потому что в тот момент не мог иначе.
Он быстро спустился по лестнице вниз, закрыл окно и исчез в аппарационном вихре, привычно чувствуя незримый стальной обруч, который будто бы сдавил его внутренности.
— Кричер!
Гарри ворвался в дом и поспешил к столу, где обычно писал письма. Правда, редко и только двум людям: Гермионе и директору школы Хогвартс Минерве МакГонагалл. Из воздуха возник старый эльф семейства Блэков и низко поклонился.
— Сэр Поттер хотел видеть Кричера? Кричер прибыл.
Гарри, словно не услышав приветствия, отрывисто написал несколько строк на куске пергамента, после чего сложил вчетверо и протянул домовику. Гермионе понравился бы его внешний вид: на нём была белая длинная футболка, которая колыхнулась на тонком сморщенном тельце перед тем, как он исчез, повинуясь приказу: «Отнеси МакГонагалл в Хогвартс!»
Гарри сел на диван, стуча зубами от холода, и приготовился ждать. Камин он не зажигал принципиально, ибо холод его устраивал как нельзя больше. Тепла Поттер не заслуживал. Он ведь мог всё ей рассказать, и она бы обязательно что-нибудь придумала, но предпочёл сам вариться в своём зелье из похоти, которое бурлило в нём с самого детства.
Резкий стук в дверь заставил Гарри встряхнуться и вскочить.
Может быть, это?..
— Гарри!
Рон Уизли кричал за дверью, прерывая шум дождя, и отчаянно молотил в дверь.
Хозяин дома постоял несколько секунд, борясь с желанием притвориться, что его нет дома, но вскоре понуро отправился открывать дверь этому вихрю радости и веселья. Именно такого спутника жизни Гарри хотел для Гермионы. Он же, со своей темнотой, как со стаей акромантулов в сердце, был ей не нужен — так он думал на протяжении всех лет учёбы и похода за крестражами, когда самым большим его желанием было согреть девушку в своих объятиях.
Он старался казаться равнодушным и не показывать ту бурю чувств, что клокотала в нём, используя для удовлетворения своих непотребных желаний других девочек.
Сначала Ханна Эббот — она так преданно на него смотрела и так покорно открывала рот в нужный момент, когда Гарри, ещё совсем юный, сплёвывал на её лицо белесую жидкость своим тощим отростком, представляя на её месте маленькую Гермиону.
Потом Дафна Гринграсс. Она уверовала, что Гарри на самом деле был наследником Слизерина. Он не стал её разубеждать и показал, какими должны быть злодеи, проталкивая свой уже подросший член в её маленький рот, пока она стояла на коленях в том самом туалете на мокром полу.
Год, ознаменованный появлением дементоров в Хогвартсе, начался очень тяжело, пока не появилась Максин О’Флаэрти; эта безнадежно влюблённая в него девчонка могла отвлечь его от дементоров всего на несколько минут. Но он будет с благодарностью вспоминать время, проведённое с ней под трибунами стадиона по квиддичу.
Парвати Патил на четвёртом курсе задрала перед ним юбку своего красивого индийского наряда и просто разрешила трахнуть себя в задницу, ведь чистокровным волшебницам необходимо оставаться девственницами до вступления в брак.
Чжоу Чанг на пятом — её уже не волновала своя девственность. Она рыдала под ним и выкрикивала имя Седрика Диггори, почившего от руки слуги Волдеморта, пока он раз за разом входил в неё на полу Выручай-комнаты.
Джинни Уизли на шестом. У той, как и у Гарри, сносило крышу от похоти, которой она заразилась под воздействием того самого пресловутого дневника. Они с Гарри находили любой свободный угол и практиковались, временами полностью соблюдая законы небезызвестной индийской книги секса. Они многому научились вместе, она часто признавалась ему в любви, но Гарри просто играл.
Каждый раз, каждую секунду Гарри представлял на месте этих красавиц её — Гермиону. Ту, в которую был влюблён, которой был одержим с самой первой встречи. Ту, которую ограждал от собственной грязи все семь лет, даже когда оба крестража одновременно давили на его воспалённый мозг. Но окклюменция никогда не была его сильной стороной, и он под давлением нескольких обстоятельств — скорой смерти, её поцелуя с Роном и голоса Тома Реддла в сознании — с головой окунул Гермиону в грязь в тот день, который должен был стать для всех самым счастливым — в день Победы.
— Гарри! — снова раздался приглушённый крик Рона. — Я же знаю, что ты не спишь! Открывай!
Гарри помотал головой, стряхивая мысли, как шелудивый пёс блох, и пошёл открывать дверь.