Никто не спрашивал Эмму, хочет ли она этого. Я был уверен, что ей нравился соседский парнишка с волосами цвета морковки. Но он был «недостаточно хорош». А знаешь, кто оказался «подходящим»? Купец с другого конца деревни — жирный волосатый мужик. У него всегда был толстый кошелек, но никогда не было улыбки. Когда родители сказали Эмме, что он ее будущий муж, она впервые на моей памяти разрыдалась. Она обняла ноги матери и умоляла одуматься. Но родители были уверены, что с ним Эмма будет жить в достатке и не знать ни голода, ни холода. О душе своей дочери они не волновались.
Улыбка Эммы потускнела. Она все так же шумела, смеялась, но будто делала это по привычке. В день свадьбы, перед тем как выйти к своему жениху, сестра крепко обняла меня и прошептала слова, которые заставили меня, мальчишку, прореветь пол свадьбы.
«Он уничтожит меня».
Нет, она не сказала это так прямо. Эмма сказала: «будь сильным, теперь главный в доме ты, и истории теперь будешь рассказывать ты». Но я почувствовал, что было скрыто за ее словами. И я ее даже послушался. Правда. Ведь сейчас я рассказываю эту историю.
На свадьбе я учудил. Я взял миску топленого сала, которым смазывали сухари старики, и запустил ее в жениха своей сестры. Сало растеклось по его бороде и волосам, запачкало дорогой костюм.
— Ты не достоин ее! — кричал я, взяв в руки вторую миску.
Купец смотрел на меня, его лицо подергивалось, глаза сощурились. И потом я получил пощечину. От Эммы. Даже в ушах зазвенело.
— Пошел и успокоился, — спокойно сказала она мне.
Я опять разревелся. Уронил миску и убежал. Скрылся на чердаке нашего дома, лупил стены, пока костяшки пальцев не стали кровоточить. Я не хотел мириться с тем, что мою сестру выдали замуж за жадного, зажравшегося купца. Помню, как он гонял детей ветками шиповника, чтобы они не рвали сирень, росшую под окном. И ведь именно этот ублюдок выкидывал котят своей окотившейся кошки в озеро, а мы с Эммой вытаскивали малышей из воды, ныряли за ними в тину. После мы подложили котят нашей кошке, у которой в то время тоже были малыши. Она вырастила приемышей, как своих. И вот за этого ублюдка Эмма теперь выходит замуж.
Я ненавидел своих родителей. Ненавидел этого мужика. Понимаешь, там, на чердаке, я даже план придумал, как убить купца. Я понимал, что Эмма станет вдовой, но считал, что так будет лучше.
Когда я слез с чердака, гости уже были пьяными: горланили песни, расплескивали домашнее вино, скармливали мясо собакам. Купец спал, откинувшись на спинку стула, а в бороде у него застряли листья салата. Мерзкое зрелище. Эммы там не было.
Я пошел ее искать. Сестры не было ни среди гостей, ни в доме. Мама плакала на кухне, но она улыбалась. Она считала, что ее дочь теперь будет счастлива. Как можно было быть такой наивной?
Эмму я нашел на берегу озера. Уже стемнело, воду окутал туман. Там стоял только один келпи. Иссиня черный, с гривой, напоминающей разлитую реку. Только забавно, вокруг левого глаза у него было белое ровное пятно.
Сестра что-то рассказывала ему, гладила морду. Когда я подошел, то разглядел, что плечи Эммы дрожали. Она плакала.
— Эмма, — позвал я.
Она вздрогнула, утерла слезы рукавами своего платья. Только после этого обернулась.
— Ох, это ты, — она улыбнулась, — прости, что ушла. Просто хотела поболтать с Магу.
— Магу?
Конь за спиной сестры фыркнул. Эмма приложила палец к губам.
— Только ты никому не говори, — произнесла она.
— Ты дала келпи имя?
— Нет, — Эмма покачала головой, отчего колокольчики зазвенели, — его так зовут. Магу сам мне сказал.
Келпи толкнул сестру в плечо, после чего направился к воде.
— Пока, Магу, — прошептала Эмма, грустно глядя коню вслед. Затем она обернулась ко мне, на лице у нее была дрожащая улыбка. — Ну что, вернемся?
— Нет, — я бросился к ней и обнял, — Эмма, ты же не хочешь всего этого. Давай сбежим, а? Или хочешь, я убью его…
— Нет! — она даже взвизгнула. — Я же сказала тебе успокоиться! Маменька с папенькой захотели, чтобы я вышла замуж. Значит, так и будет. Перетерплю. Но если все будет действительно плохо… мы с тобой убежим. Обещаю.
И я поверил. Я же думал, что Эмма никогда не врет.
***
А потом звон колокольчиков исчез. Не сразу. Постепенно.
Я видел Эмму каждый день и с ужасом наблюдал, как она тускнеет. Мать говорила, что Эмма просто стала женщиной и ей теперь не до дурацких шуток. Но я знал, что дело не в этом.
Сначала исчезли колокольчики с щиколоток. Потом она перестала вплетать их в косу. После не стала надевать звенящие браслеты и вешать колокольчики на подол платья. Без вечного звона Эмма стала какой-то слишком тихой, пустой. Улыбка все еще блуждала у нее на лице, но была какой-то потерянной.
При встрече она говорила, что с ней все в порядке. Отшучивалась. Отвечала, что муж у нее хоть и грозный, но с ней обходится хорошо.
Так прошло полгода. В какой-то момент я перестал видеть Эмму у колодца, набирающей воду, или на опушке леса, где она собирала землянику. Через неделю я сам пришел к ней. Но купец прогнал меня, сказав, что Эмме нездоровится и мне нечего совать свой нос не в свое дело.
