Смотрителю было больно и страшно. Но он знал, что это не вся боль, которую придется увидеть и узнать сегодня. Он прошел в свою каморку, включил монитор и запустил запись видеонаблюдения за последние два часа.
Когда запись подошла к месту, где Софи скидывала книгу отзывов со столика и бралась за его кованые ножки, он тихо вскрикнул, остановил видео и развернулся к остальным. Смотритель до последнего надеялся, что дело было не в Софи. Сцену расправы с Первой картиной прибывшие смотрели вместе. Сероглазая богиня не стала отходить от Первой картины. Она знала, что с ней случилось, как только ее увидела, а, может, и раньше.
Когда печальный эпизод прокрутили дважды, Смотритель совсем сник, силы его иссякли. Жан-Кристоф сочувственно посмотрел на него, тронул за плечо и отправил варить кофе. А сам принес стул для маленькой пожилой мадам, которая тоже не смотрелась бодрячком.
Остальные развернулись друг к другу. Тонг взглянул на сероглазую. Все посмотрели на нее.
Она сказала:
– Холст я восстановлю. Но работу с цветом и рисунком должен проделать художник, если есть шанс, что он согласится.
– Она уже согласилась, – сказала Мадам Куратор, – Сколько у нас времени?
– Я могу остановить мойр, но ненадолго. Может быть, на день или на два, – сказала сероглазая.
– Тогда доставка картины к художнице – наша забота, – сказал Жан-Кристоф, – я готов забрать полотно, когда вы, мадам, завершите свою часть работы.
Палладу еще никто на называл “мадам”. Но она не была против. Никто не ценит нового опыта так, как бессмертные боги.
– Я с вами, – сказал Тонг Старейшине, – так будет вернее.
Жан-Кристоф мог бы сказать Тонгу, что вернее дакотов ничего и никого не бывает. Но не стал. Дакоты не любят мериться словами, им неведомы понты и лукавое искусство саморекламы. Они просто делают то, что считают нужным и не бросают своих.
Сероглазая взглянула на Старейшину дакотов.
– Так и поступим. Сейчас мне нужно несколько минут в тишине. Я сделаю свою часть работы. После этого вы заберете полотно. Я позже присоединюсь к художнице, – Паллада сделал паузу, шевельнула левой бровью и добавила, – И еще, пока я занята картиной. Кто-нибудь успокойте ребенка. Кто-нибудь приглядите за беглянкой.
Она повернулась к Первой картине.
Все вежливо отошли. Кто-то отвернулся, кто-то пошел в другие залы, кто-то рискнул выпить кофе, который сварил безутешный Смотритель. Тонг поднял с пола книгу отзывов, расправил смятые страницы и прочитал несколько записей. Сосед с третьего этажа осторожно перевернул столик с коваными ножками и поставил его подальше от картины, словно столик еще был для нее опасен. Мадам Куратор вспомнила день, когда она пришла в хакотский Отдел хтонической и небесной живописи и с тех пор ждала, что появится Первая картина – такая хтоническая и такая небесная, но она даже представить себе не могла такую историю.
Усталая и расстроенная мама маленькой девочки, плакавшей с самого утра, совсем отчаялась ее успокоить. Но тут из ее кармана выпал телефон и его экран засветился голубым светом. Девочка и мама протянули к нему руки. На экране была Первая картина, та ее фотография, которую мама сделала на память. Девочка всхлипнула раз другой и притихла. Первая картина на экране была цела и совершенно невредима, включая самые важные кусочки.
Мартин не смог отвернуться от Паллады. Он так и стоял в нескольких метрах у нее за спиной, пока она вроде бы просто разглядывала поврежденный участок холста. Вдруг он почувствовал движение воздуха у правой щеки и вслед за ним цепкую хватку на плече. Небольшая аккуратная светло-серая сова села ему на плечо. Он не удивился. Сове больше некуда было сесть, чтобы наблюдать за своей хозяйкой. А нормальному мужскому плечу никак не может помешать аккуратная светло-серая сова.
Все невыносимые дни и даже все невыносимые ночи когда-нибудь заканчиваются. Так или иначе. Кто-то с боем прорывается из личного ада, разрывая колючую проволоку своим живым телом, кто-то тонет до черной глубины, задыхаясь от нехватки воздуха и от ужаса, надеясь и не надеясь достичь дна для спасительного толчка вверх. Кто-то сдается. Кого-то находит удача.
У людей бывает ад и в земной жизни. Так иногда складывается судьба.
Софи прорвала свою колючую проволоку и теперь удалялась. В голове не было мыслей, простые движения она делала на автомате. Опустошенность была благословенной. Можно было не думать, не задавать вопросов, не взвешивать вину и не искать причин.
Оставаться на месте Софи не могла. Эти дни в ее жизни запомнятся, как скользящий пейзаж, размытый из-за движения, как окно вагона, заливаемое снаружи нескончаемым дождем, как ветер, заставляющий плотнее закутываться в темные одежды. Сил было достаточно для бегства и их, к счастью, их совершенно не хватало для изматывания себя темными демонами. Движение на автомате. Минимум восприятия, минимум контакта, никакой фиксации, словно оторвавшийся от ветки последний лист мчится на ветру, и никакое случайное соприкосновение не остановит его бега.
