Средневековые обычаи крепко били по торговой надбавке. «Божескими» считались те, что не превышали восьми процентов. Исключая налог. А поскольку гильдейская привилегия ткачам была дарована римскими императорами, дополнительная плата за их услуги и получалась налогом. Имперским налогом, выданным в откуп. Обычное дело… Сида замолчала, ожидая поддержки, но епископ Теодор не успокоился.
— А пряжа?! — горестно возопил он. — Сие есть плод трудов человеческих, но ты не продаешь его заморским купцам ни по какой цене — ни по разумной, ни по безбожной!
— А она в большей степени продукт животных и растений или человеческого труда?
— Сразу видно, что ты никогда не сиживала за веретеном, дочь моя.
— То есть я не права? — пряжу Клирик изначально отнес с «серой» зоне. Что ж, репутация ярмарочного суда Кер-Мирддина тоже неплохое достояние.
— Не совсем. В ней меньше труда, чем в ткани. Поэтому, если есть свободные руки, готовые кормиться ткачеством, продавать пряжу иноземцам и верно, грех. Но сейчас пряжи избыток, а потому продай ее этим людям по достойной цене. Не слишком высокой.
— Хорошо, преосвященный Теодор. По той, что купила, плюс плата за хранение.
Сэр Эдгар немедленно согласился, что плата за хранение обязательна. Уж он-то знал, какой геморрой охрана складов.
Этой победой — допустимым уровнем уступок — иноземцам пришлось удовлетвориться. Когда они, ободреные успехом, попытались на тех же условиях отсудить сырые лен и шерсть, Немайн уперлась и обосновала высокую потребность в сырье византийским контрактом. Пришлось купцам развязывать мошну. Тем более, что стружку с них сняли тонкую. Торг был закончен, настало время подсластить сделки. Разумеется, в "Голове Грифона".
И, разумеется, центральной фигурой оказался сэр Кэррадок. Клирик ожидал помеси рыцарского романа с охотничьими байками — но ошибся. Рыцарь словно докладывал результаты разведки.
— Злые фэйри совсем распоясались, — вещал он, сквозь шапку пены разглядывая Немайн, — но благодаря твоей грамоте на моей стороне была сила светлых! Иначе не знаю, что бы со мной и было. По хуторам стоит плач и жалобы на воровство. Жестокие шутки фэйри шутили и прежде — но никогда не воровали такого количества вещей. Причем тащат буквально все, что плохо лежит. Что лежит хорошо, перекладывают и тоже уносят. Слухи указывают на дубовую рощу, ту, в которой стоял камень друидов. Я ездил туда, и убедился, что слухи не врут. Видел красные куртки — рыжие, посветлее нашей сиды, — ходят по двое или трое. На одну из пар напал — Бог отвел их чары, и одного удалось поразить стрелой. Как он выл! Четыре стрелы я пустил мимо — вы знаете, как я стреляю! Впрочем, эти фэйри, и правда, ловкие и верткие, они смогли затеряться в чащобе. Из которой полетели стрелы. Било лучников пять или шесть из-за деревьев, и я счел за благо отступить. Одна из стрел застряла в луке седла, еще одну поймал щитом. Вот они.
Кэррадок выложил на стол две стрелы. Поверх столкнулись лбы любопытствующих. Бронза!
— Силы зла не могут прикасаться к холодному железу, — задумчиво произнес кто-то.
Выходило, что рыцарь не врет. Повеяло мистикой, но Клирик припомнил ктулху фтхагн, случившийся в первую уэльскую ночь. Бронзовые наконечники… Кто-то переводит медь, только и всего! Интересно, зачем?
А приключения рыцаря обсуждали. Четко, по деловому.
— Похоже на гвиллионов, только от гор далековато.
— Ноги у них человеческие были, не козьи?
— Вполне людские. Один, когда от меня драпал, подошву потерял.
— Может, хогмены озверели? Или это ребята Гвина? А, Немайн? Уж ты-то их знаешь!
Клирик изобразил раздумье.
— Золотое или серебряное шитье на куртках было? Дружина Гвина — франты! Да и воровать не по их нраву. Вот запалить фермы — это да!
— Не подходят…
— И слава Богу. От этих-то ни железо, ни крест не спасут.
— Но чтобы хогмены — и ни с чего, без предупреждения?!
— А что говорят патрули?
— Патрули с ними не связываются. Их дело разбойники-люди. Разбойники-фэйри им не по зубам. Никто даже королю не жалуется — нет смысла!
— Значит, гвиллионы!
— Закончится ярмарка, займемся! Если монахов не хватит, у нас теперь есть Немайн!
Вот так, и никак иначе. Пиво сиды сразу стало горчить и перестало лезть внутрь. Пришлось отставить кружку. На войну не хотелось. Хотелось жить. Остаток вечера Немайн мрачно пялилась в огонь. Клирик раз за разом напоминал себе: жизнь без приключений — это можно. Назваться озерной, выйти замуж за крепкого фермера. Пасти овец, прясть да ткать, да мужу не перечить. Всем, кому такое не нравится, дорога в средние века одна. "В огонь уходит полк друзья, в огонь уходит полк!" Ручное пламя в камине согласно трещало.
Кэррадок сидел, пока прочие посетители не разошлись.
— Спасибо, леди Немайн, — сказал на прощание, — что спасла меня.
— Ты об этой глупой грамоте?!
— Не только. Меня там, у рощи, взяли в перекрестку два десятка луков. А не пять, как я сказал. Меня спасло чудо. Но я не хотел ни лгать, ни признать, что от страха забыл имя Пречистой Девы. Я помнил только тебя и молился тебе…
