Дэн легко и простодушно делится всем, что у него есть. И своё сердце с лёгкостью дарит хорошему человеку. Мама — насупленная женщина из аптечного окошка, помню её почему-то только такой, в больших очках, внимательно изучающей неразборчивый рецепт, — говорит в который уже раз: «Мой сын — настоящая блядь». Нет, не с ужасом восклицает, как можно было бы себе представить, — бросив на столик очки и закрывая рукой лицо, — а спокойно замечает между делом. И даже какая-то гордость примешивается к этому.
А что же эти счастливчики, заполучившие каменный цветок, то есть сердце Данилы-мастера, его слегка вьющиеся волосы, светлую веснушчатую кожу, маленькие руки с чувственными пальцами, прерывистое дыхание и приглушённый подушкой стон — ведь за стенкой спит мама, которой утром вставать в аптеку?.. Счастливчики бегут от неустроенности, от тысячи друзей, забирающихся ночью в окна, от панк-рока, альтернативной поэзии. Правда, долго продержался Шура — Шура с ударением на последний слог, но нельзя же столько пить, это даже Данилу показалось слишком… И ебливый Вовочка, живой персонаж анекдотов, уже перевёз из общежития свои вещи — но собирает их обратно и прощается с мамой; он будет позже заходить в гости к ней на работу. Говорят, что Вовочка просто влюбился в кого-то другого, и вся эта суровая правда жизни, пустой холодильник, жалобы соседей, вовсе ни при чем. Виновник — гладкий и тонкий еврейский мальчик, однокурсник по ФЕНу. Но что же, Данил готов простить достойному сопернику.
Как гротескно перекрещиваются и скрещиваются — то есть, чего греха таить, разбиваются на ячейки, спариваются — иногда люди. Через два года я зайду с парой приятелей в ничуть не изменившуюся комнату, и Данил случайно вспомнит о
Это сейчас каждый кому не лень читает по памяти «Письма римскому другу» и Бродский до такой степени становится нашим всем, что и любить-то его уже стыдно. А Данил был первым, кто читал мне в непогоду на вечернем берегу:
Однажды я нащупал в темноте подъезда дверной звонок и долго звонил, пока не догадался просто надавить на дверь. Конечно же у Дэна было открыто. «Есть здесь кто-то живой?» — спросил я. «Странные вы вопросы задаете, молодой человек». — С чашкой чая навстречу мне вышло странное существо, не то мальчик, не то девочка, с кудряшками, безгрудое, в майке, коротких шортах и шарфике через плечо… Одним словом — Анечка. Через несколько минут мы покинули квартиру через окно — и босиком, чтобы срезать путь, — сбегали в ближайший киоск за молоком и сметаной, вернулись и затеяли на кухне блины. «Благославляю вас, дети мои, вы идеальная пара», — шамкал Данил с набитым ртом, пока не насытился.
Анечка на какое-то время вторглась в круг моих друзей, постояла, потолкалась в нём — и так же бесследно исчезла. И неудивительно: мальчик не мальчик, девочка не девочка. То ли журналист, то ли художник. Говорит, что девственница, но любит порассуждать о вкусе спермы и подобных вещах. Никто не видел, чтобы она
Я не хотел спать с Дэном — зачем умножать мировую скорбь, — хотя моя девушка Лена говорила, что она-то на моем месте попробовала бы. «И как,
