Отдаленное представление о «Кире» можно составить по берлинскому «Швуцу», но в том слишком просторно и неуютно, громко. И нет той харизмы Альтоны, которая пропитывала голые стены и потёртые диванчики, — это сейчас стены задекорированы, танцпол подсвечивается тысячей прожекторов на оси, а бар сияет свежим алюминием… Хотя нужно сказать, что клуб стал обычнее, но не потерял главного. А именно чёрных близнецов-барменов — самую идеальную пару гомосексуальной истории человечества: говорят, они с рождения хранят верность друг другу, — и сумасшедшую буфетчицу Нину. Я никогда не спрашивал её о возрасте, хотя она вряд ли станет скрывать. Возможно, двадцать, а возможно, и все шестьдесят. Она носит тельняшки поверх вечерних платьев. Она забирается на барную стойку и танцует — и как! Благо, ночью здесь можно изучать историю музыки и танца — от фокстрота до «Нирваны», «Violent Femmes», Бритни Спирс, панка и попсы. В любом другом месте такая эклектика казалась бы вызывающей, но в «Кире» — вполне органична. Конечно, я пристрастен. Потому что это моя первая и пылкая любовь. После каждой встречи с которой весь четверг уходил на то, чтобы отоспаться. С этим смирились коллеги, и даже несговорчивый шеф внёс соответствующий пункт в мой контракт.
Олег не очень-то поддерживал мои ночные начинания и ворчал, что выходит из юного возраста, что он теперь не такой, как я, и не любит дискотеки. Эту мысль, я думаю, он позаимствовал не у певицы Земфиры, а у своего любовника Уве, несколько старше нас, профессионального безработного, который охотно собирал друзей у себя дома на настольные игры. Для моего повествования Уве представляет интерес лишь постольку, поскольку через полтора года, когда Олег переезжал в Берлин, сидел за рулём его фургона с мебелью. Когда мы разгрузили первую партию вещей, я отымел Олега на лестничной площадке. Добрый и спокойный Уве не мешал. Видимо, он уважал узы нашего супружества.
На этом месте нужно представить следующего персонажа. Уже сложно реконструировать, как мы познакомились со Штеффом, но это, несомненно, связано с «Киром». Мы стали узнавать друг друга на вечеринках и однажды разговорились. Получилось очень духовно: секс у нас случился не через пару часов после знакомства, а лишь через пару недель. И я даже хорошо помню наш первый поцелуй. «У тебя такие красивые губы, — сказал Штефф, потупив взгляд. — Как жаль, что я не могу их поцеловать…» — «Да пожалуйста», — отозвался я — дескать, не жалко — и первый потянулся к нему. Мы оказались почти соседями по Аймсбюттелю и установили замечательную традицию общих ужинов, которая долго не прерывалась, несмотря на сложные обстоятельства наших личных жизней. Штефф был санитаром, возлюбил человечество, подался в буддисты и решил стать психологом. Девять из десяти его однокурсников были голубыми (значит, из санитаров), занимались дыхательной йогой и создавали на подоконниках своих комнат садики камней.
Мои силы были брошены на роман со Штеффом и одновременно — поддержание душевного равновесия своего мужа, который не только играл в настольные игры, но и готовился к защите диссертации. Настроение Олега раскачивалось, как мальчик на качелях, окруженный голодными сорокалетними мужиками в тёмной комнате секс-клуба. А тут ещё в самые жаркие и страстные дни московские друзья попросили приютить на несколько дней хорошую девушку Аню, которая приехала в Германию учить немецкий язык. Я запросто согласился, и лишь когда девушка Аня позвонила мне с гамбургского вокзала и представилась — «Новоглинская», осознал, с кем мне предстоит иметь дело.
Анна Новоглинская была поэтессой, прославившейся незадолго до этого христианской азбукой в стихах. Особенно ей удались буквы начиная с середины. Поскольку воспитание человека облагороженного православного образа сегодня становится всё более важной задачей русского общества, я, так и быть, сделаю Анне немного пиара:
Даже будучи человеком религиозным и сочувствующим православному воспитанию, я в своё время честно указал Анне на недостатки этих стихов. Из-за чего мы пересрались на весь русскоязычный Интернет с переходом на личности.
