От него Алекс Керенский перешёл к другим лицам, и взгляд тут же зацепился за новую фамилию — Глобачёв Константин Иванович, начальник Петроградского охранного отделения Департамента полиции Министерства внутренних дел, генерал-майор. С этим человеком определённо нужно было побеседовать. Находился он под арестом в Трубецком бастионе Петропавловской крепости.
Следующим оказался полковник Васильев Владимир Львович, начальник особого отдела Департамента полиции. Были ещё и другие лица, которые могли оказаться полезными. В конце списка проходили весьма примечательные люди. Одним из таких персон оказался лидер одной из партий черносотенцев Дубровин Александр Иванович, лидер «Союза русского народа» и Николай Максимович Юскевич-Красковский, лидер боевой дружины черносотенцев. И с тем, и с другим следовало побеседовать, пока они живы.
Перед самым уходом Керенского в его кабинет буквально ворвался министр торговли и промышленности Коновалов.
— Саша, ты знаешь, князь Львов только что подписал указ о твоём назначении министром внутренних дел. Поздравляю тебя!
— Спасибо, Саша, — отозвался Алекс и крепко обнял своего «друга». Странно, но он действительно стал ощущать к этому наивному в политическом смысле человеку большую симпатию. Чем-то он напоминал ему Винни-пуха, только менее целеустремлённого и склонного к драматизации ситуации.
— Спасибо тебе, Александр Иванович, что вы подошли к Львову, вы очень мне помогли! Теперь у меня развязаны руки. Я сделаю всё, чтобы не выпустить бразды правления милицией и юстицией из-под контроля. Торжественно обещаю тебе это.
— Полноте, Саша, я так рад за тебя!
— Тогда, может быть, коньячку?
— А давай!
Керенский полез в стол и выудил оттуда бутылку прекрасного французского коньяка. Фуршет вышел весьма скромным из-за малого количества участников и отсутствия женщин. Коньяк десятилетней выдержки, тем не менее, оказался чудесным, а доставленный из ближайшего ресторана ужин превосходен.
Домой их развозил шофёр уже весьма подшофе. В автомобиле они без умолку разговаривали, мололи всякую чушь пьяными языками и уверяли друг друга, что всё хорошее впереди, а всё плохое осталось при царе.
Что интересно, Алекс Керенский всё это воспринимал вполне серьезно и ни разу не покривил душой. Он сейчас действительно верил в то, что говорил. Его душа окончательно смирилась с неизбежным, ведь тело прежнего Керенского полностью принадлежало новому подселенцу. И с этим, увы, ничего нельзя было поделать.
Можно было, конечно, устроить эксперимент и застрелиться, в надежде вернуться обратно, но что-то подсказывало ему, что это будет обыкновенным самоубийством и его душа не сможет больше вернуться в старое тело, а уж, тем более, в свою эпоху.
Грустно вздохнув, Алекс стал петь песню вместе с Коноваловым, не понимая, ни что он поёт, ни зачем он это делает. Просто он отдыхал умом. Впервые ему представилась такая возможность, и Керенский воспользовался ей на полную катушку.
Оказавшись дома, супруге пришлось изрядно помучиться, укладывая его на диван, словно маленького. Мозг совсем опьянел и отказал полностью. Александр что-то бормотал на русском, французском и немецком, умудряясь вставлять в эту мешанину даже английские слова.
Ольга Львовна героически сражалась с пьяным мужем, пользуясь тем, что была не намного меньше, но куда решительнее. Уложив мужа на диван и подоткнув его по бокам шерстяным одеялом, чтобы не свалился на пол в пьяном сне, она присела рядом, с удивлением вслушиваясь в непривычную речь. Но ничего из неё так и не смогла понять, тяжело вздохнула и прошептала сама себе:
— Нет, всё-таки сотрясение мозга было не лёгким, как сказал доктор, а тяжёлым, очень тяжёлым. Бедный Саша, сколько всего на него свалилось в одночасье, но он стал пламенным вождём революции. Все вокруг восхищаются им и даже мне достаются лучи от его народной славы.
Покачав головой, она затушила свет и отправилась спать к детям, оставив Керенского один на один со своими пьяными снами. А Алексу снилась Москва, расцвеченная яркими огнями, его гостиница, да и сама будущая столица тоже. Остро хотелось домой к ма…, нет к тому родному миру, который он навсегда потерял. Хотелось сесть в свой «Панамера» и, раскручивая обороты двигателя до критической отметки, гнать по Кутузовскому проспекту, невзирая на скоростные ограничения. А вокруг бы мелькал залитый неоновым светом фонарей ночной город, который он знал, в котором жил и который искренне любил.
Пьяные слёзы потекли по его лицу. Хорошо, что Ольга Львовна уже ушла спать, иначе она бы решилась позвонить в больницу, несмотря на ночное время, и вызвать на дом доктора. Пусть с охраной, вплоть до взвода солдат, но он был бы ей нужен. Однако женщина уже спала и не видела как плачет во сне человек, которого она считала своим мужем.
Глава 11. Похмелье
