Сунув оружие в карман пальто, молодой министр вышел из квартиры. Улица встретила его ярким солнышком, чуть ли не впервые выглянувшим из-за низких свинцовых облаков. Свежий ветер доносил до него влажный запах с Невы. Выйдя на Шпалёрную, Керенский подошёл к кучке людей, ожидающих трамвай, и встал рядом. К счастью или нет, но его не узнали. Закутанный в шарф, с откинутым воротником пальто и в непривычной ему кепке, он ничем не выделялся из толпы горожан.
Через несколько минут из-за поворота появился трамвай. Застрекотав механическим звонком, он остановился. Керенский немного подождал, после чего вошёл вместе со всеми в обшарпанный вагон, весьма отдалённо похожий на современные трамваи.
Трамвай оказался почти полностью деревянным, узнаваемой формы, с расположенными внутри деревянными скамьями и редкими поручнями для стоящих в нём людей. Сверху, на его крыше, располагался жестяной номер с названиями конечных улиц маршрута.
Трамвай был битком набит пассажирами. Алекс заплатил за проезд кондуктору тридцать пять копеек и помчался вместе с другими людьми в сторону Невского проспекта. Его долго не узнавали, а когда узнали, то Керенский был вынужден выйти и произнести короткую зажигательную речь о том, что он за простой народ и вовсе не чурается ездить в трамвае, даже будучи министром.
Толпа горячо приветствовала его внезапный экспромт.
«Электорат доволен, это радует», — подумал Александр Федорович после спонтанного митинга. Он выдавил очередную улыбку, поймал извозчика и покатил на нём в министерство. В Мариинский дворец Керенский прибыл спустя два часа после того, как вышел из дома.
Войдя в приёмную и увидев Сомова, министр сразу его озадачил.
— Найди Скарятина и срочно вызови его ко мне. После этого найдёшь Зарудного и тоже ко мне, потом Гальперна. Хотя нет, Гальперна пока не надо. Только этих двоих. Давай, действуй! — и Керенский захлопнул за собой дверь кабинета.
Через час к нему зашёл Скарятин.
— Григорий Николаевич, — обратился к нему Александр, — У нас идёт работа по изданию закона об обязательном восьмичасовом рабочем дне?
— Нет, — удивлённо проговорил тот.
— А почему?
— Так никто не давал на это команду.
— Но на заседании Временного правительства этот вопрос разобрали и утвердили. Было даже дано поручение разработать законопроект об этом.
— Мы ни от кого не получали подобного распоряжения, в том числе и от вас.
— Прекрасно! Раз так, то я поручаю вам, уважаемый Григорий Николаевич, разработать данный закон, а потом утвердить его у меня. Складывается нехорошее впечатление, что мы занимаемся болтологией, и это происходит тогда, когда вооружённые до зубов граждане требуют реальных действий. Вы не боитесь их, Григорий Николаевич?
— Но почему я должен бояться своих же граждан?
— Потому что в непростое время мы живём, как на вершине вулкана. Чистый Везувий, как по мне. Не думаю, что там все произошло мгновенно и ничего этого не предвещало. Некоторые признаки приближающейся катастрофы наверняка были зафиксированы жителями. Но они отмахнулись от них. А в Петрограде сейчас складывается практически точно такая же ситуация, в моральном отношении, что и в Помпеях.
— Вы утрируете, господин министр.
— Возможно. Но я все равно прошу вас сделать законопроект и подписать его у меня не далее, как завтра.
— Но я не смогу сделать его так быстро!
— Нужно сделать, Григорий Николаевич. Привлеките к этому кого угодно, включая и Гальперна, но закон должен лечь ко мне на стол уже завтра.
— Но…
— Никаких но. Послезавтра я выступлю на митинге на Путиловском заводе и зачитаю уже готовый закон.
— Хорошо, Александр Фёдорович, я сделаю! — Скарятин, устав спорить, коротко поклонился и вышел из кабинета.
Чуть позже пришёл Зарудный.
— Александр Сергеевич, мне нужны справки о революционном терроре, подготовленные охранкой. Наверняка, они должны быть в архивах.
— Да, да, мне докладывали об этом.
— Будьте любезны, пришлите мне кого-нибудь с ними как можно быстрее. Мне нужны некоторые сведения из них для общей картины.
— Хорошо. Они будут у вас не позже чем через час.
— Прекрасно, я жду.
Зарудный ушёл, а Керенский углубился в дела. Он просматривал, анализировал, думал и снова просматривал. Поневоле ему приходилось вникать, помимо юриспруденции, ещё и в экономику.
Ему попеременно то звонили, то заходили. Прибежал Коновалов, драматично закатывал глаза, заламывал в отчаянии руки, бродил взад-вперёд по его кабинету, да приговаривал:
— Саша, мы катимся в бездну. Наша промышленность останавливается, вокруг царит хаос, рабочие не хотят работать, ресурсов нет. Союзники заламывают на всё цены. Что делать, Саша? Что делать?
— Хватит изображать из себя Чернышевского, Александр Иванович! Работать надо. Думай, заставляй, введи один налог, убери другой, который мешает. Развивай торговлю между областями. Закупай хлеб на стороне. Делай стратегические запасы сырья. Введи бартер, в конце концов. Пусть заводы и фабрики решают свои проблемы взаимозачётом. Но не надо бегать и стегать себя очками.
— Как-как ты сказал? Стегать очками? Но как это возможно?
