В ответ — тишина. Помимо своей воли министр сделал шаг вперёд. Неведомая сила нагнула его голову, взгляд устремился вниз, и он увидел, чья кровь тяжело колыхалась в этом бассейне. Перед ним плыли многочисленные имена убитых людей: Авдотья, Поликарп, Иван, Федот, Александр, Николай, Иван, Пётр, Онуфрий, Михаил, Алексей, Ирина, Мария, Ольга. Мужские и женские имена сливались под его взглядом в бесконечное полотно, а следом за ними следовали фамилии. Петров, Иванов, Сидоров, Козлов, Сергеев, Романов.
«Бассейн горя, бассейн веры» — всплыло у Керенского в голове.
Сотни, тысячи, миллионы убитых, пропавших без вести, оболганных, преданных, проклятых и не родившихся людей проходили перед его внутренним взором. Неисчислимый поток жертв, чья кровь пролилась на землю его Родины в то, другое, уже сбывшееся время. Все те, кто погибли в Гражданской войне, кто был расстрелян в ходе обоюдного террора. Те, кто умер от тифа, от ран, от голода. Все они проплывали перед его глазами.
Перед его лицом мелькали картины расстрелов. Вот, кажется, Нижний Новгород, подвал гостиницы, выстрелы, выстрелы, выстрелы. Трупы закапывают тут же, этих людей будут считать пропавшими без вести.
Петропавловка. В ряду стоят и мужчины, и женщины. Среди них генералы, офицеры, мещане и рабочие. Опять выстрелы. Братские неглубокие могилы, семь слоёв белых рук и ног, сваленных в кучу. И кости, кости, кости. Вот Финский залив, торпедированная баржа, полная людей. Чёрное море, две баржи, полностью заполненные белыми офицерами, открытые кингстоны и дикий рёв умирающих заживо людей пронзает его уши. Три тысячи расстрелянных в Киеве, расстрелянный Валаам, тысячи погибших в мелких городах и деревнях. Людей закапывали тут же, без отпевания. Сколько их безвестных костей осталось лежать в перелесках и оврагах.
— Не хочу, не хочу, не надо, прекратите! — кричал Алекс Кей. Но его никто не слушал. Образы продолжали мелькать перед его глазами. Тысячи замученных, убитых, расстрелянных шли нескончаемой вереницей перед его глазами. Гремели пушки, посылая снаряды в разбегающихся под их огнём восставших крестьян.
С тихим шипением выползал из железных баллонов хлор, двигаясь в сторону атакующих красноармейцев тамбовских мужиков. Они шли в безнадёжном, отчаянном порыве под свист артиллерийских снарядов и ложились, ложились в землю, покрывая её всю своими телами в домотканой обтрёпанной одежде. Позже сие действо назовут Антоновским восстанием. Громовым раскатом гремели в ушах крики убиваемых и умоляюще смотрели на него детские глаза с раздутыми от голода животами и пупками, что уродливо торчали оттуда, словно белесые черви.
— Дяденька, дай хлебушка с лебедушкой, нам исти нечего! Дай, мамка еле живая, только дай хлебушка. Папаньку убили, а дядька с голоду помёр. Братик с сестричкой позавчера ушли и не вернулись. Дядееенька, дай хлебууушка! А то меня самого съедяяят…
Чур меня, чур! Алекс стал неистового креститься, чего отродясь никогда не делал. Да, больно страшные картины развернулись перед ним, его психика не выдерживала этих образов. Одна надежда на Бога! Лишь у него мы черпаем себе силы! Только к нему прибегаем, когда опираться уже не на что. Последним в череде ужасных образов к нему явился царевич Алексей.
Невинное, красивое, как у херувима, лицо ребёнка, умные беззащитные глаза, что неожиданно строго заглянули в его лицо, проникнув в самую душу. Они приблизились и резко отдалились. Сердце Керенского защемило, да так, что слёзы отчаяния брызнули из глаз. Ребёнок отдалился и оказался на краю подземной пещеры с вертикальным стволом шахты, идущей на неведомую глубину.
Неясная тень возникла справа, вытянула руку с зажатым в ней оружием. Раздался гулкий выстрел, всколыхнувший низкие своды шахты. Ребёнок пошатнулся, неловко схватил руками воздух и, медленно заваливаясь, рухнул на дно.
Со дна шахты метнулся вверх его тоскливый крик.
— Маменька! За что меня, маменькаааа! За чтооооо…
Не успел смолкнуть крик, как тут же возник Кронштадт с серыми фигурками красноармейцев, бегущими по льду. Они серой, муравьиной массой перли на древние укрепления и казематы, идя в атаку против своих недавних товарищей и друзей. Бой быстро закончился и на льду и берегу остались лежать нелепые изломанные фигурки в чёрных матросских бушлатах, вперемешку с серыми застывшими комочками мёртвой плоти одетых в шинели красноармейцев. Последним возникло ведение лагерей, весь масштаб которых Керенский не успел оценить и тут же всё померкло.
В следующее мгновение в мозгу Керенского внезапно проявился образ неведомой женщины, закутанной в белый платок. Взмахнув его кончиком, она заглянула в лицо Керенскому своими синими, как небо, глазами и чётко произнесла:
— Кто ты?
— Человек! — ответил он.
— Русский ты, аль инородец?
— Я россиянин!
Женщина усмехнулась, грустно покачав головой:
— Зачем ты пришёл?
— Для того, чтобы спасти империю.
— Власти алчешь?
— Без власти сие невозможно!
