Платье перестало кружить под потолком и остановилось за её спиной.
— Бог мой, она рефлексирует из-за болвана в тигре! Лисицина! Перестань думать о всякой швали.
— Да почему он шваль-то? Он… что он, не человек, что ли?!
— Не человек твоего полёта! — Уточнило платье. — Ты — им-пе-рат-ри-ца! Всё, что ты делаешь, о чём думаешь и чем дышишь — это политика!
— И любовь?
— В первую очередь, детонька! Ты не должна её рассматривать как чувство! Думай о ней, как об инструменте.
— Каком нах инструменте?!
— Инструменте расширения нашего… эммммм… Государства. Оно пока маленькое, всего-то жалкие 27 квадратов, но удачная политика отношений…
— Я не хочу об этом говорить!
— Вот например намедни к тебе подошёл молодой человек в льняном костюме…
— Мо-ло-дой?!
— Не будь эйджисткой! Можно же было не выкобениваться и хотя бы изучить интеллигентно предложенную визитку…
— Он пошутил про коня! Блять! Человек, который шутит про Екатерину и коня — это в принципе мудак! В льняном он костюме или водолазном!
— …Так вот на этой визитке были слова «топ», «газ» и «никель». — Гнуло платье свою царскую линию.
— Слушай! — Лисицина с силой выдернула щипчиками очередную жертву. — Ты-то кто такая! На тебе самой камни из бутылочного стекла, не тебе выёбываться!
— Знаешь, я поняла! Я слишком велико для тебя!
— Во всех смыслах!
— Нахалка! — Взвизгнуло платье и удалилось в шкаф, громко хлопнув дверцами.
— Ты Доширак будешь? — Крикнула вслед идеально ощипанная Лисицина.
— Без майонеза — НЕТ! — Последовал ответ из шкафа.
…Васильев всё же не сдался. В одну ночь, развесив матерящегося тигра на сушилке, он смешал гранулированный кофе с кипятком прямо в чайнике и сел писать стихи. К утру с помощью хоровода муз и сайта «Рифмоплёт» он выковал чистое золото. Написав на тигровых лапах шпаргалку (пообещав хищнику после отстирать её вручную), окрылённый Васильев прилетел на Никольскую и принялся ждать свою Царицу, прячась за фонарём. И ровно в 13:00 та снизошла к туристическому люду… рука об руку с Иосифом Виссарионычем Мунтяну. Молдавский Вождь был похож на Сталина так же, как жаба на иголку, но усы, переходящие в лампасы, творят чудеса. Пара «Сталин-Екатерина II» отлично работала на пьяных британцев, но совершенно не устраивала Васильева. Он решил выждать в надежде, что Виссарионыч со временем отцепится. Но в 14:00 на Никольскую нескончаемой анакондой заползла китайская золотая жила, и Отец Народов и шести детей в Кишинёве ещё крепче вцепился в Екатерининскую длань. Тогда тигр Васильев решил дождаться конца охоты и проследить за своей любовью, когда та занырнёт в какое-нибудь уединённое переодевалочное место. Животное терпение принесло свои плоды — после последнего дефиле герои исторических учебников наконец расцепились и пошли в разные стороны. Васильев неслышно крался за ссутулившейся после работы царицей, но уходящее солнце напоследок выстрелило лучом, который, срикошетив от купола Храма Богоявления Господня, ослепил его к дьяволу. Потеряв из виду любимую спину, Васильев заметался по переулкам и добежал до Ильинки, где его и отметелили Пингвин и Вареник с прячущимися внутри злобными людьми. Никто не любит конкурентов, шляющихся по твоей территории…
— Ндаааа… Я унижен пингвином и вареником. — Зафилософил тигр. — Ещё и на лапах 6 четверостиший нескладного говна… Как там на дне, Васильев?
Васильев не ответил — он мирно лежал и слушал песню Утёсова в исполнении жизнерадостного деда, доносящуюся даже до Ильинки.
— У чёёёёрного моряяяяяяяя…
Васильев достал телефон.
— Кому это ты собрался звонить, недобиток?
— В химчистку. Сдам тебя туда завтра.
— Ты Гитлер в костюме Менгеле!!!
…Где-то далеко наверху, над огнями дешевых никольских гирлянд, рассыпались первые звёзды. Народ постепенно покидал улицу, освободившись из загонов ресторанных веранд и растекаясь по переулкам. Васильев запихнул сумку с тигром под скамейку и сел, подперев голову руками. Душа Васильева страдала от любовного фиаско, а тело — от хорошо поставленных ударов Вареника. Васильев страдал весь.
На скамью тяжело опустился рюкзак с прикованным медведем. Переодетая в чернь Императрица села рядом и с наслаждением вытянула джинсовые ноги.
— Как прошёл день? — Спросила она.
Кто-то невидимый превратил Васильева в рыбу и выбросил на берег. Стихи были в сумке, а комплименты выбиты Пингвином. Васильев молча смотрел на Лисицину. И неожиданно для себя брякнул то, что думал.
— Не очень. Почки болят. А ещё я вспотел, как сволочь, в этой плюшевой бане.
— Казанова! — тихо съязвило содержимое его сумки.
— У тебя хоть вентиляция в голове есть. — Ответила Лисицина. — А у меня ебучий парик. Через десять минут волосы как проволока.
— Боже мой, какой позор… — Запричитало из её рюкзака.
— Пф! Он хотя бы не натирает. Во! — Васильев ткнул пальцем в красную полосу на шее. — Если долго башкой вертеть, её отпилить можно.