— Ой, хорошо-о! — всхлипнув, засмеялась она, ощутив голыми плечами, грудью, всем легким и свободным телом и солнечное тепло, и мягкий ветер, и щекочущие прохладные брызги.
— Я твоя цари-ица!..
Царица Тамара!.. А кто же Демон? Ее Павлик? Тамара на миг представила косолапого нехитрого мужа в роли Демона-искусителя и весело фыркнула. А Иван Евгеньевич? Женщина призадумалась, стаяла с губ бездумная улыбка… Нет, у Гопака своя Тамара! Настоящая красавица, не чета… Тамара наклонилась к воде, но так и не разглядела себя в солнечной кипени.
И все же… И все же он, Иван Евгеньевич, ее «искуситель»! Появился он, и перевернулась жизнь у Тамары. Не так стала думать, работать не так. Мечтать стала!..
Искуситель, Демон… Да какой же Демон! Это же совсем из другой оперы! Не было у царицы Тамары Демона. Нет его и у Тамары Курасовой…
За спиной зашуршала галька. Женщина вздрогнула, спрятав в ладони маленькие груди, резко обернулась:
— Вы? Как… не совестно!
На берегу, затолкав кулаки в карманы парусиновых брюк и выпятив живот, покачивался актер Орехов.
— Юрий Арнольдович, как не стыдно!
— У вас чудесный загар, Томочка! Почему вы сердитесь?
У Тамары закружилась голова. Она сорвалась в гневе, закричала, как недавно в цехе на тихоню наладчика:
— Убирайтесь! Или я…
Брови Орехова изумленно поползли вверх, к жиденькой шевелюре:
— Напрасно вы, Томочка! Напра… Ухожу-ухожу! — замахал он пухлыми руками.
Вот так и бывает. Все было хорошо: и солнце, и веселая дорога сюда на «Победе», и то, что Павлик, наконец, не отказался провести время с Гопаком — Тамаре даже удалось отправить их вдвоем на шихан… И все испорчено.
Поспешно одеваясь, Тамара кляла на чем свет стоит и Орехова, и себя за грубость, и все, все…
«Зачем только Иван Евгеньевич, Женя водятся с такими! — с горечью думала она и потом, выбираясь по тропинке, усеянной шишками-растопырками, на поляну, где «разбили лагерь» Гопаки. — Что они в нем нашли! Арти-ист!»
— Тама-ара!..
С шихана, скользя подошвами по шлифованным дождями и ветрами каменьям, торопливо спускался Павел.
— Отшила? Ну и молодчага! — тяжело, с хрипотцой дыша, сказал он. — Я все видел, но опоздал. Не опоздал бы — так прямо с обрыва этого брюханчика!..
— Опять следишь за мной? Хорошо-о же!.. Где Иван Евгеньевич?
— Там! — Павел небрежно махнул рукой на шихан. — На солнышке греется… Разбежались мы с ним!
— К-как разбежались?
— Ну так, обыкновенно… Разругались. Во мнениях не сошлись. Я ему одно, он мне другое. Наорал еще!.. В общем, разругались. Я ему все высказал…
— Что?
— Все. И про тебя. Ты не думай, что если я молчу, так ничего не вижу и не знаю. Я все знаю. Мне твоя Фрося уши прожужжала! И Женя тоже сегодня намекнула…
— Что?!
— С Гопаком у тебя…
— Павлик!..
Павел даже вздрогнул: так резко и зло оборвала его Тамара. Отведя шершавой ладонью колючую сосновую ветку, он испуганно вглядывался в исказившееся лицо жены, в сухие, зло прищуренные глаза любимой. Он протянул укоризненно и даже как-то по-детски:
— Ну, чего ты, Томка!..
— Уйди!.. Не хочу тебя видеть!
— Ну, То-омочка!..
Оттолкнув мужа, — колючая ветка больно резанула ее по щеке, — Тамара стремглав бросилась к поляне.
После выезда на Каменку семейная жизнь Курасовых пошла совсем наперекосяк. Супруги не разговаривали. Теперь даже дома они старались видеться как можно реже. Если наблюдать за ними со стороны — смешно (недаром на Чуртанке говорят: «Чужое горе — людям смех»). А Тамаре и Павлу отнюдь не было весело.
Павел ходил туча тучей. Коричневые от загара и копоти скулы обострились и обручем подпирали хмурое лицо. Тамара же стала необыкновенно рассеянной. Она выбегала из кухни за чем-нибудь и вдруг останавливалась посреди комнаты, не могла вспомнить: зачем пришла?.. Однажды, купив в цеховом буфете бутерброды, она не взяла сдачу с пяти рублей, и пожилая буфетчица Разгуляева потом с ног сбилась, разыскивая «беленькую такую татарочку»…
Семейная жизнь стала черной, полной недоверия. Сколько так может продолжаться? И Тамара надумала: «Ну его, пусть уходит! Чем так жить, лучше одна буду… Не я первая, не я последняя! А Юрчу выкормлю, воспитаю… Достанет сил!»
Надумать-то надумала, но сказать Павлу все же не решалась. Посоветоваться бы ей с кем! Раскрыть бы душу свою до донышка! А перед кем? Не было рядом такого человека. Не станешь же с Переметовым говорить или с Симкой Тарабеевой! Не будет от того толку: все Павлика дружки… С Иваном Евгеньевичем если? Неудобно, да и не до этого ему — неприятности. Он так и не сдал в срок второй вариант электроискрового станка, и ему объявили в приказе по заводу выговор. Тамаре до слез было жалко своего большого друга, она в тот день специально бегала к нему в мастерскую, но не застала.