В конце концов, посоветовалась с Женей Гопак. За последние дни Тамара как-то больше сблизилась с нею. Не потому, что Женя стала понятней ей или ласковей, а потому, что отсветы Тамариных симпатий к Ивану Евгеньевичу падали и на жену его. Павлик говорил про какой-то Женин намек, но это казалось неправдой: не будет же она лить грязь на своего мужа!.. Тамара постаралась забыть об этом и даже доверила ей эскизы и расчеты «пчелки», над которыми промучилась все лето. Гопаку отдать их она постеснялась. И все по той же причине: не хотелось в трудное время беспокоить лишний раз. А вот Жене отдала. Отдала в надежде, что та (технолог все же!) посмотрит «пчелку» и вынесет приговор: быть или не быть?
— А я тебе что говорила! — воскликнула Женя, когда однажды Тамара, отведя ее к облупленным железным шкафам, громоздящимся в углу цеха, раскрыла наконец душу. — Я что говорила? Не нравится — брось его! Найдешь мужчину приличного вполне и себе пару. Нашла же я Ивана Евгеньевича!.. А о первом и не жалею…
— А мне своего жалко, Женечка. Хоть и не люблю больше, а все одно жалко…
— Жалко, так не бросай! — передернула плечиком Женя. — И переживать тогда не стоит!
Как всегда, Женя была невозмутима. В угольно-черных, облепленных мохнатыми ресницами глазах ее свет был ровный-ровный и чуть холодноватый.
«Как все просто и ясно у нее!» — с тоской подумала Тамара, и ей стало стыдно, что сама-то она все мечется и мечется, чего-то ищет, на что-то надеется, чего-то ждет. А нужно быть тверже и решительнее. Надумала раз — значит, надо сделать.
«Сделать!..» Это просто сказать. Просто сделать было, кажется, только Жене. А Тамаре трудно, очень трудно. Неписаный кержацки-строгий устав Чуртанки останавливал ее, останавливало и то, как отнесутся в цехе. Она, конечно, мало прислушивалась к мнению своих заводских, но возможное суровое осуждение остужало чуточку.
В те лихие дни, мучаясь поисками ответа на безжалостный вопрос, поставленный жизнью, Тамара все же не удержалась и однажды, в особенно тоскливом настроении бредя по расцвеченной закатом улице Ильича, завернула к Гопаку.
Иван Евгеньевич в майке, розовый и влажный, — только что из ванны — широко распахнул перед нею брякнувшую цепочкой дверь.
— Ва-а, Томочка! Давненько же не была, давне-енько!
— Я на минуточку, Иван Евгеньевич! Здравствуйте. Я только…
— А почему на минуточку? Да посиди со стариком…
Легонько придерживая Тамару за талию, Гопак провел ее в большую комнату, где в этот июньский вечер распахнуты были все окна и пламенел в солнечном закате мохнатый ковер, усадил на тахту. Сам он, продолжая балагурить, покрутился еще некоторое время по комнате, отыскал и натянул на влажную майку пижамную куртку, молниеносно настроил радиоприемник, сделал еще что-то и, наконец, сел; сел рядом, промяв хлипкие пружины так глубоко, что Тамару, как под горку, покатило к нему…
И тут случилось неожиданное. Ощутив добрую силу рук, подхвативших ее, почувствовав, как никогда, остро крутую перекипь уважения и любви к этому человеку, Тамара совсем по-женски, беззащитно уткнулась ему в грудь.
— Вот и славно, Томочка! — еле слышно шепнул Гопак. Правая рука его с зажатой в пальцах едкой папиросой вдруг больно сдавила ей плечи, а левая властно и непристойно легла на колено.
— Что вы? — вздрогнула Тамара. Сделав резкое усилие, она отстранилась, соскочила с тахты; изумление в широко раскрытых потемневших глазах постепенно сменялось страхом. «Что вы?..»
Ей, никогда не трусившей, сейчас и в самом деле стало страшно. Не за себя, нет. За свою веру в Ивана Евгеньевича. Она смотрела на него, растерянного и красного, — под цвет полосок на пижаме — и не узнавала. Другой человек, казалось, сидел перед ней, другой, похожий на неприятного актера Орехова, на кого-то еще…
Гопак протянул руку — Тамара молча отодвинулась к окну. Иван Евгеньевич встал — Тамара, уже совладавшая с собой, тихо приказала:
— Сидите!..
Гопак не послушался, не сел. Он снова вдруг стал прежним Иваном Евгеньевичем: откинув назад взлохмаченную голову, хохотал:
— Испуга-алась-то как!.. Ой, не могу! Девчонка еще, ну совсем девчонка!..
— Не нужно так делать, — сдвинув строгие бровки, попросила Тамара. — Я ведь… не за этим с вами!
— Знаю, Тамара. Извини меня… И не думай плохо!
Посерьезневший Гопак сделал все, чтобы Тамара забыла про обиду. Она хотела уйти тотчас же, но помешала Женя, внезапно нагрянувшая. Уходить было нельзя, нельзя было и подавать виду. А Иван Евгеньевич, как ни в чем не бывало и будто бы продолжая прежний разговор, распинался:
— Слышишь, Женюрка, я думаю, у Тамары впереди — большая дорога! Молодость, талант! Это что-нибудь да значит. Верно?
Женя промолчала, а Тамара все же нашла силы спокойно возразить:
— Куда мне! Образование не позволит.
Гопак ласково рассмеялся:
— А разве я тебе не говорил? Ученых много — умных мало. Не в образовании, выходит, дело.
Позднее — за чаем, тянувшимся мучительно долго, — Иван Евгеньевич, жестикулируя, доказывал, что в наше время быть простым рабочим гораздо почетнее, интереснее и… выгоднее.