— При нем детский дом стал, как говорили тогда, образцовым. А все потому, что Сергей Сергеевич любил и понимал детей. Чаще он был добр с ними, а это очень важно. Там нужна была именно доброта — не наигранная, не сделанная, а большая, от большого сердца. У вашего отца, Максим, было такое сердце — большое и доброе. Он умел…
— Зато с ним… не по-доброму!
Максим глухо ударил твердой ладонью по столу, как муху прихлопнул. Нина Степановна грустно кивнула:
— Не с ним одним, дорогой Максим… И во всем, что нес в себе Сергей Сергеевич, оказался прав он, именно он, а не те, кто в свое время плохо поступил с ним.
От Нины Степановны Максим многое услышал сегодня — и об отце, и о маме, и о ней самой… Правда, к его представлению о родителях — в детдоме помнили обоих и часто рассказывали мальчику — прибавилось не так уж много. Но Нина Степановна была их близким другом, и сейчас сумела сделать так, что он смог остро и полно, родственно почувствовать отца и мать. И даже то, что сама Нина Степановна была их другом, а значит, и тоже родственной душой, помогло ему лучше понять тех, кого давно уже нет в живых.
— Я тоже за доброту… но и за справедливость! — Максим встал и прошелся по комнате, сунув кулаки в карманы брюк. Он чувствовал, что мог быть откровенным сейчас с этой женщиной, пришедшей из детства, его детства, и даже присутствие Зойки, с которой он еще ни разу не говорил серьезно, не мешало ему.
— Говорите, говорите, Максим! — подбодрила его Нина Степановна. Она отодвинула на середину скатерти стакан и блюдце, неумело вытянула из пачки папиросу, вторую за весь вечер, и зажгла. В неровном свете спички прорезались на ее лице тонкие морщины, прежде скрытые уютным полумраком комнаты. — Слушаем вас!..
Максим начал рассказывать о пережитом за последнее время. Он не жаловался (это было бы ни к чему здесь, да и недостойно), не искал себе оправдания (хотя вины за собой не чувствовал по-прежнему), не высказывал злого своего отношения к старику Голдобину (щадил Зойку; понимая и зная многое, она сидела за столом с напряженным лицом, и в широко раскрытых глазах ее пряталось тревожное ожидание). Он просто искал причины происшедшего с ним.
— Почему мне не поверили? — спрашивал он, весь подавшись вперед, почти касаясь вспотевшим подбородком белой скатерти. — Почему, Нина Степановна? Не понимаю я. Никак не понимаю! Все же были свои. С ними вместе мы работаем в цехе, знаем друг про дружку все-все, будто в одной деревне выросли. И вот дали же по морде… За что?
— Успокойтесь, Максим! — Нина Степановна, протянув через стол руку, коснулась теплыми пальцами его руки, тут же легко поднялась и, сделав несколько шагов по комнате, прислонилась спиной к стене.
— Ну, не нужно отчаиваться, милый мой. То же, кстати, сказала бы вам и мама ваша — я-то уж знаю ее. Как я поняла из вашего рассказа, никакого страшного недоверия к вам нет. Просто люди подошли к вам строже, чем, может быть, стоило… Это, во-первых. А во-вторых, они же, эти самые люди, и идут вам навстречу. Вот бригадиром вас выдвинули. Думаете, это просто так? Н-нет! Вы же были правы, Максим, как я поняла. Да-да, правы! В нашей жизни, вы знаете, есть еще немало этих… атавистических, остаточных явлений… Последствий культа, как мы говорим. Они глубоко спрятаны, они в характере людей, которые в общем-то даже, и не повинны в этом. Нужно время и нужны большие усилия, чтобы изменить эти характеры… И я говорю не только о стариках. Как ни парадоксально, но даже на молодежи, самой зеленой, не хватившей этого самого культа, сказываются его последствия. Еще не зная, что это такое, они пытаются не только защититься от культа, но и сбрасывают со счета все, что связано с тем временем. Отбрасывают и все доброе, здоровое… Вы меня понимаете? Тогда зачем же так безжалостно судите Александра Андреевича и других? И в нем немало хорошего! Правда, Зоя? Просто нужно разобраться… А главное, необходимо быть борцом. Да, борцом! Вот этого, если уж говорить откровенно, вам и не хватило, дорогой Максим. Учтите это на будущее, жизнь у вас впереди. А сейчас не обижайтесь и не отчаивайтесь. Люди, повторяю, верят вам. Да вот и Зоя мне как-то рассказывала, что мама ее очень за вас переживает, горой стоит. Так, Зоя? Да и что греха таить, сама-то Зоя тоже не оставила вас в трудную минуту, прибежала к вам…
Нина Степановна прошла к столу и, улыбаясь чему-то своему, стала неслышно убирать посуду.
— Пойдем, Максим, — позвала Зойка, голос ее чуточку дрожал, был не таким, как всегда. — Спасибо вам, Нина Степановна. Утомили мы вас сегодня, простите. Ну, идем, Максим.
— Что же, пора так пора! — согласилась хозяйка. — Задерживать вас не буду, ребятишки. Вставать мне рано. Привет, Зоя, Александру Андреевичу!
Был уже второй час ночи, когда они возле театра «Авангард» поймали такси. Пока ехали до дому, молчали.
Говорил шофер. На шоссе их обогнала другая машина, тоже из таксомоторного парка, и шофер всю дорогу не мог успокоиться.