— Не бережет, подлец, технику! — возмущался он и то и дело оборачивался, ища сочувствия у Максима: в нем он почему-то сразу признал своего брата-работягу. — Угробит машину, наплачется.
Шофер был молодцом. Была у него здоровенная кудлатая голова, и, очевидно, в этой кудлатой голове нередко бродили трезвые, важные мысли.
Максим поддакивал, но думал о другом. Все у него смешалось сейчас, и не было в голове той завидной ясности, что у шофера.
Глаза слепило фарами встречных машин. Ничего не было видно, и лишь по отдельным, давно знакомым «ориентирам» — ярко освещенной проходной химзавода, по мелькающим трамвайным остановкам, наконец, по гаревому запаху своего завода, территория которого растянулась не на один километр, — угадывал, где они находятся.
Остановились у громадного дома, где жили Голдобины.
Дом спал. Тускло светились над подъездом зашнурованные в проволоку лампочки. Зойка взглянула по привычке на свои окна и ахнула:
— Ой, мамочка! Свет горит, не спят, ждут!
— Подожди! — решительно задержал ее Максим. — Хочу сказать начистоту!
— Что?
— Долго мы теперь не увидимся, Зоя…
В эту минуту кирпичная стена дома вспыхнула светом. Подкатил светлый «зил» с тремя очень яркими фарами — «Скорая помощь».
Хлопнула дверца, и из машины выбрался длинный человек в плаще. Спросил громко:
— Влюбленные! Вы не из этого дома? Не подскажете, где сорок шестая квартира?
— К нам! — испуганно прошептала Зойка. — С папой!..
Закричала врачу:
— Пойдемте, пойдемте скорей!
В квартиру Максим вошел вместе со всеми. В дверях встретила Александра Тимофеевна, неприбранная — тяжелый узел мягких волос рассыпался по вороту незастегнутой кофты. Глаза ее запали и были мужественно суровы.
— Отец у нас… — глухо начала она и не договорила.
— Сейчас посмотрим! — коротко бросил врач.
Максим прошел в комнату и оттуда через приоткрытую дверь спальни увидел неподвижно лежащего на кровати Голдобина. Он был очень бледен, белее подушки, и невидимые обычно оспинки на худом узком лице потемнели.
К нему подошел врач, уже в халате, и, взяв пульс, сделал знак фельдшеру. Тот поспешно открыл саквояж с медикаментами.
Из спальни выскользнула Зойка. Чужими глазами посмотрела на Максима, сказала тихо:
— Кровотечение… Очень плохо.
— Может, нужно что? В аптеку или куда…
— Нет пока.
Зойка положила ладошку на лоб, точно припоминая что-то. Послышался тихий стон, и она опять скрылась в спальне.
Не зная куда деть себя, Максим бродил по квартире. Забрел на кухню. Здесь повсюду были следы тревожной спешки. Дверцы посудного шкафа распахнуты; с полки его уставилась на Максима размалеванная кукла в сарафане — «покрывашка» для заварника. На полу валялась чайная ложка. Кто-то не довернул кран, и вода тонкой струйкой стекала в белую раковину. Максим прикрыл шкаф, поднял ложку и завернул кран…
Стекла в кухонном окне были зеркально черны. Максим прижался лбом к прохладной твердой глади и увидел пустынный двор внизу с длинным рядом сараев и гаражей из листового железа. Пустынность, ночное безмолвие, непостижимая тайность того, что совершается сейчас в одной из комнат этой большой квартиры — тайность противоборства жизни и смерти — тяжело давили на сознание.
Весь сегодняшний вечер было у Максима ощущение чего-то значительного, ломающего его жизнь. Он не мог бы точно определить, что именно. Касалось ли это его неожиданных и необязательных отношений с Зойкой и конченных навсегда (больно при воспоминании об этом) со Станиславой… Касалось ли это Голдобина и всего, что связано с ним…
— Покурим, молодой человек?
Максим обернулся и увидел фельдшера. Был он уже немолод, этот грузный человек в белом, с редкой седой щетиной на мягком подбородке, крупным носом и красноватыми от недосыпания глазами. Присев на табуретку, он отогнул полу халата и вытянул из брючного кармана пачку папирос-гвоздиков.
— Не куришь, выходит? Ну, хорошо, дольше проживешь!..
— Как там? — кивнул Максим в сторону спальни.
Фельдшер, сделав первую затяжку, глухо закашлял, а отдышавшись, сказал неопределенно:
— Бога нет. Указать некому… Кто больной-то?
— Рабочий. В кузнечном работает…
— Понятно тогда. Профессиональное заболевание у него: варикозное расширение вен, тромбофлебит подзапущенный…
— Да, профессиональное… Профессионал он. Мастер… Будь здоров, какой мастер! Таких только поискать!
Максим запнулся было, изумленный поворотом собственного мнения о Голдобине, но, испытывая непонятное наслаждение, продолжал хвалить старика. Торопливо, точно боясь, что незнакомый человек перебьет его, говорил о Голдобине, об уважении, с которым на заводе все без исключения относятся к нему, о его работе, о жене, замечательном человеке, какого тоже «только поискать». Он много говорил. Фельдшер докурил уже свой «гвоздик», аккуратно примяв окурок толстым пальцем, а Максим все говорил. На секунду замолчал, и тот поднялся, поправляя широкий халат.
— Да-а! — протянул. — Хороший, видать, человек. Дай бог, чтобы обошлось все!
Оставшись один, Максим снова прижался горячим лбом к прохладному стеклу, уже поголубевшему от занимающейся зорьки.