«Максим, здравствуйте! Вряд ли Вы ждали письмо от меня. Но пишу его только для того, чтобы по-доброму закончить наши отношения. Вы слишком тепло и искренне ко мне отнеслись, поэтому я чувствую необходимость объяснить и свое поведение, и свое отношение к вам.
Вы сделали мне предложение тогда, когда на смену потрясению и горю первого времени после разрыва с мужем и смерти мамы там, в Вашем городе, пришло успокоение и одиночество. То одиночество, в котором бываешь особенно недоверчив и чувствителен к любому сочувствию.
Что я Вам нравлюсь, я поняла сразу. Поняла, что Вы искренне хотели помочь мне… Но я всегда любила одного человека, своего мужа. Ваше человеческое сочувствие и Ваша доброта, и влюбленность, которые вылились в этом: «Я вас люблю. И выходите за меня замуж», — покорили. Я ведь понимала, что только действительно любя человека, можно вот так, не оглядываясь на ребенка и мои прежние отношения, да и разные там слухи, сказать такие слова.
И все это было так по-мужски сильно и по-человечески добро, что не хотелось отказываться, жаль было терять Вас, сильного и доброго в моем-то одиночестве и затерянности, хотя я и знала, что люблю другого. Но с тем человеком, казалось мне, навсегда было порвано… Почему? Это длинная и только мне и мужу понятная история…
Виновата была я. Я и ушла, хотя любила.
Теперь мы снова вместе, и я поняла главное: жить надо по большому счету, не размениваясь…»
— Пойде-ем! — снова попросила Зойка.
— Пойдем! — согласился Максим.
Так Максим попал к Арсентьевым.
В маленькой квартирке на третьем этаже ему понравилось. Белизна и уют, книги на широких полках в комнатах и коридоре напомнили детство. Правда, в семье учителя Крыжова не было такой красивой и легкой мебели, но тогда ее вообще не было.
Максим познакомился с Лариком, и он, рослый, чубатый, простецкий в обращении, тоже понравился. Разглядев в углу комнаты тяжелые гантели, Максим вытащил их, взвесил на руке и сказал одобрительно:
— Ничего!
Ларик спросил с мягкой усмешкой:
— В бригаду возьмешь?
Максим ответил:
— Могу.
И подумал: да, сейчас он вправе взять в бригаду кого захочет…
Познакомился он и с Ниной Степановной. Она вошла в комнату быстрой, мягкой походкой — маленькая, полная и в очках. Протянула Максиму прохладную после умывания ладонь.
— Это Максим, Нина Степановна! — запоздало вмешалась Зойка. — Я вам говорила о нем.
— Очень приятно, Максим, что зашли.
Нина Степановна сняла очки, и Максим хорошо разглядел ее светлые, с отливом лесной голубики глаза. Они тепло улыбались.
— Значит, вы Максим и есть! — повторила, пристально вглядываясь в его лицо: — очень приятно, что зашли… А фамилия ваша как?
— Крыжов, Максим Крыжов.
— Вы никогда не жили в Черемшанке?
— Я? Воспитывался там в детдоме. А еще раньше…
— Вы сын Сергея Сергеевича?
— Вы знаете отца?
Нина Степановна тихо и нервно рассмеялась. Увлажнились глаза ее. Она быстро-быстро заговорила, приблизив свое близорукое лицо к лицу Максима, неверяще касаясь пальцами его пиджака:
— А как же, а как же, милый Максим!.. Я знаю не только Сергея Сергеевича, но и вашу маму, да и вас, мой дорогой, помню. Ваши родители были моими очень близкими, очень-очень хорошими друзьями.
У Максима пьяно, как после горячей смены, закружилась голова. Он стоял, опустив тяжелые руки, перед маленькой женщиной, и ему уже казалось, что он тоже узнает ее.
— Мне бы хотелось поговорить, Нина Степановна…
— Обязательно, Максим. Я вот управлюсь, и мы с вами поговорим. Обязательно. Извините меня!..
Максим допоздна засиделся у Арсентьевых.
Слушал Нину Степановну. Прихлебывая из тонкого стакана чай, она рассказывала об отце: