Остаток дня я почти не видела Кэтча. Грейси нужно в город по делам, и он быстро решает сопровождать ее. Когда она спрашивает, не хочу ли я поехать с ними, я вежливо отказываюсь, чувствуя, что Кэтч отчаянно пытается держаться от меня подальше.
Так что я поднимаюсь в гостевые комнаты и принимаю душ. Там на двери я обнаруживаю халат, который и ношу, пока иду в дом и стираю. Как только одежда постирана, я сразу же возвращаюсь в конюшню. Не хочу оставаться в доме. В нем пахнет Кэтчем, и мне невозможно находиться среди фотографий разных моментов его жизни. Не говоря о том, что в доме пропахло семьей. Тем, чего у меня никогда не было, и это меня никогда не беспокоило до этих самых пор.
И как только я взяла в руки свою кучку сухих вещей, Кэтч и Грейси заходят в дверь.
‒ Надо было мне спросить разрешения пользоваться машинкой и сушилкой. Прости. Я просто... ну, у меня вся одежда была грязная, и я не подумала, что...
‒ Заткнись, Макс, ‒ говорит Кэтч.
Я хмурюсь, а в ответ он подмигивает мне.
‒ Все нормально. Хорошо, что ты решила постирать. Меньше всего я хочу находиться в одном месте с человеком, что воняет похуже навоза.
Грейси отвешивает ему подзатыльник, а я тороплюсь пройти мимо них.
‒ Спасибо, ‒ быстро бормочу я.
Я иду сразу к себе в комнату и закрываю дверь. Но места все равно не достаточно. Он повсюду, его запах повсюду, и это начинает меня сводить на хрен с ума. Нужно спустить пар.
Я вытаскиваю первые попавшиеся под руку джинсы и футболку и бегом в дом, прямо через заднюю дверь, даже не постучав. Кэтч сидит у стола, а Грейси стоит у плиты и готовит. Я не могу дышать, подкатывает паническая атака. Оба поворачиваются ко мне с круглыми глазами. Наверняка они думают, что я совсем чокнулась.
‒ Мне нужно пострелять. Прошу, скажите, что мы достаточно далеко и можно пострелять, ‒ выдаю я.
‒ Макс, дорогая, ты в порядке? ‒ Грейси кладет ложку, которой мешала еду.
‒ В порядке, просто мне надо. Черт, я не знаю, ‒ бормочу я, и звучит это как полное безумие.
Кэтч встает и идет ко мне.
‒ Ага, мне все равно надо съездить до границы нашей территории за машиной.
Добравшись до джипа, Кэтч открывает для меня дверь.
‒ Пойду принесу пистолет. Он у тебя в сумке?
Я киваю.
Я хочу поддерживать дистанцию между нами, и одновременно почему-то хочу противоположного. Происходящее со мной приводит к тому, что здравый смысл можно выкинуть в окно. Он возбуждает меня, и мне нравится, как от одной мысли о нем у меня щекочет в животе. Рядом с ним я чувствую себя как будто под прицелом.
Когда он садится за руль, я накручиваю волосы как сумасшедшая. Даже слышно, как волоски рвутся от напряжения.
Кэтч хватает меня за запястье.
‒ Иисусе, Макс. Что за хрень с тобой творится?
Я вырываю запястье и продолжаю терзать ни в чем не повинные волосы.
‒ Лихорадка, ‒ отвечаю я, и это не так уж далеко от правды.
Мы выезжаем, объезжаем огороженную часть пастбища и поднимаемся на холм. С другой стороны старый сарай. Кэтч останавливается у широких двойных ворот и выходит. Я делаю то же самое и иду за ним. За сараем территория, обустроенная для стрельбы. Пара соломенных лошадей со старыми ржавыми консервными банками и другими предметами в качестве мишеней.
Кэтч подает мне защитные очки и затычки для ушей. Мы молча стреляем. Я промахиваюсь дважды, он ни разу. Ну конечно, он же убийца. Он не умеет бить мимо цели. Почувствовав, как стресс и напряжение отпускает, я объявляю конец и начинаю идти обратно к джипу.
‒ Макс, ‒ говорит Кэтч и протягивает мне ключи. ‒ Джип остается тут. Когда я выеду из сарая, тебе нужно будет заехать внутрь.
Я киваю и разворачиваюсь к джипу.
Он отпирает висячий замок на деревянных двойных дверях и распахивает их настежь. Пару секунд спустя я слышу, как заводится мотор, и вижу, как полночно-синий мустанг выкатывается из сарая. Это старая, отреставрированная классика, но я не сильна в машинах, поэтому не знаю, какого он года.
Не успеваю я выйти из джипа, как Кэтч распахивает передо мной дверь. Он блокирует дверь, захлопывает ее и предлагает мне помочь ему накрыть джип черным материалом.
‒ И кому принадлежит этот красавец? ‒ спрашиваю я, приближаясь к машине.
‒ Один особенный человек оставил его мне, ‒ отвечает он.
Я знаю, что раньше это была машина его отца, но не напоминаю об этом. Может быть, однажды он захочет рассказать мне о нем, но до тех пор я буду притворяться, что не знаю.
‒ Ее зовут Мэрилин, это Форд Мустанг шестьдесят девятого года.
‒ А зачем нам менять машину? Не то чтобы мне не нравилась Мэрилин, она прекрасна, но мне просто любопытно.
Счастливое выражение испаряется с его лица, и теперь я чувствую себя последней гадиной, что задала этот вопрос.
‒ Вчера утром мне позвонил Снитч. Он велел мне избавиться от джипа. За нами гнались, я и сам знаю, что так следует поступить.
Я киваю.
‒ Мы уезжаем?
‒ Нет, мы останемся еще на одну ночь. Уезжаем завтра утром.
