– Я за этот локдаун освоила парикмахерское дело, вообще-то, к ужасу своих детей при виде стригущей всех мамы. Нам обоим пришлось стать учителями, а лично я, по-моему, чувствую себя раздёрганной из-за того, что приходится разрываться между множеством разных направлений, стараясь каждое дело сделать как можно лучше, только вот в конце дня я чувствую себя совершенно измотанной. <…> Думаю, что, будучи родителями, вы и так изо дня в день выполняете все будничные родительские функции, но, полагаю, во время локдауна нам всем пришлось взять на себя дополнительные роли, которые в иных условиях, вероятно, исполняли бы или помогли бы нам исполнять другие члены наших сообществ или кто-то из близких.
Она не боялась говорить о динамике своих личных отношений в ходе локдауна. Но на вопрос о том, кто оказывал ей наибольшую поддержку во время пандемии, Кэтрин ответила коротко и ясно: «Уильям».
Завкафедрой кинематографических исследований Университетского колледжа Дублина и автор книги «Постфеминстская знаменитость и материнство: бренд “Мама”»[190] доктор Джори Лагервей как раз-таки полагает, что фирменный знак «Мама» давно и прочно приклеился к публичному имиджу Кэтрин. Ещё до того, как герцогиня взвалила на себя уйму обязанностей в качестве члена королевской семьи, Лагервей уподобляла её маме-блогеру с мировой славой: «Все мамкины блоги, собственно, к этому и сводятся: ты платишь людям за профессиональные фото и создание контента для успешного блога, раскручиваешь его, налаживаешь корпоративные партнёрства и управляешь ими и всем прочим, что сопутствует влиянию на умы. По-моему, она именно это и делает, хотя и с воистину запредельным размахом».
Кэтрин «делилась фотографиями не только своих детей, но и плодов их творчества и рукоделия, да ещё и запустила мем “Instagram vs reality”[191] вместе с фото результатов мазни пальцами в краске в исполнении своего младшенького принца Луи. Тот [пост] был вроде бы совершенно безобиден – ну, нашкодило дитя; вроде бы ничего серьёзного. А на самом деле такой выбор фото – он же о том, что, дескать: вот она я, как есть, настоящая, и даже дети у меня такие же шкодливые, как у всех». Её PR-команда в Кенсингтонском дворце ещё и регулярно публиковала статистику сбора лайков под их с Кэтрин постами в соцсетях. Пиарщикам ли не знать, как налаживается связь с аудиторией, сказала доктор Лагревей, но они всё равно предпочитали держать всё под строжайшим контролем.
По правде говоря, всё, что делала и говорила Кэтрин на фоне пандемии, шло от чистого сердца и никоим образом не являлось частью пиар-стратегии в духе Макиавелли. Что до неё лично, то, по словам всех близких ей людей, Кэтрин была озабочена исключительно помощью другим. И хотела сделать так, чтобы те, кто рискует собственным здоровьем, оказывая эту помощь, чувствовали, что общество им за это признательно.
Всякий раз при появлении её лица на экране компьютера тем, кто принимал входящий вызов от Кэтрин, оно представало лучащимся улыбкой радости. И одно это несомненно способствовало разрядке напряжённости и созданию приподнятого настроения. Слова поддержки от неё помогали работникам переднего края почувствовать себя особыми и неповторимыми. По словам близкого к Кембриджским источника: «Как только было официально объявлено о локдауне, и герцог, и герцогиня первым делом связались по телефону со двором Её Величества и правительством для получения указаний, как им действовать, чтобы обеспечить максимально физически возможную помощь всему этому без формальных нарушений. Они преисполнились чувства долга, вероятно, как никогда прежде».
