8 июня Центр дал знать о получении данных о ракетных установках, которые Туоми послал через другой тайник. Однако он не давал дальнейших наставлений и даже намеком не упоминал о его будущем. После работы в пятницу 28 июня он поехал на запад, намереваясь повидать друзей в Чикаго и поехать на несколько дней к северным озерам. В первый его вечер в Чикаго ему позвонили.
"Мне жаль портить твою поездку, — сказал Джек, — но случилось нечто важное. Тебе придется завтра во второй половине дня вылететь в Вашингтон. Закажи билет сейчас же и позвони мне. Я буду встречать тебя в аэропорту".
В Национальном аэропорту Вашингтона Туоми встречали Джек и Дон, старший агент, остановивший его на улице в Милуоки четыре года тому назад. Они поехали сразу же в номер в мотеле в Арлингтоне, штат Вирджиния. Два других старших агента ФБР уже ждали его там.
"Каарло, я думаю, что иногда ты задумывался над тем, как ты поступишь, если тебе придется решать, где провести оставшуюся часть жизни, в Советском Союзе или в Соединенных Штатах, — начал Дон. — Мне очень неприятно говорить тебе об этом, однако пришло время принять это решение. У нас есть основания полагать, что очень скоро тебя отзовут домой. Мы также думаем, что обратно тебя больше не пришлют.
Я уполномочен передать тебе, что ты волен ехать. ФБР сделает все возможное, чтобы твой отъезд выглядел как можно естественнее. Мы сделаем все возможное, чтобы помочь тебе. Они не вызывают тебя из-за того, что ты находишься под подозрением.
С другой стороны, Каарло, — и опять-таки я уполномочен правительством говорить об этом — мы будем рады, если ты останешься в Соединенных Штатах. Если ты решишь остаться, мы не сможем обещать тебе земного рая. Ты должен будешь самостоятельно встать на ноги, сам зарабатывать себе на жизнь. Однако мы сделаем все возможное, чтобы обеспечить твою безопасность и помочь тебе устроиться".
"Если я останусь, будет ли какая-нибудь возможность вывезти мою семью?" — спросил Туоми.
Дон покачал головой. "Нет никакой возможности".
"Если я вернусь, должен ли я буду продолжать работать на американскую разведку? Попытаетесь ли вы связаться со мной?"
"Совершенно исключено. Мы даем тебе слово, — поклялся Дон. — Что касается нас, ты будешь в Советском Союзе настолько свободен, насколько Это там возможно. И никто никогда не узнает, что происходило здесь".
Туоми предполагая, как Галкин сказал ему, что после временного отзыва он вернется в Соединенные Штаты. Он полагал, что сможет выдержать проверку на протяжении двух или трех месяцев пребывания в Советском Союзе, побудет с детьми еще раз и узнает, почему он не получил ни слова от жёны на протяжении двух лет. Он также лелеял надежду, малореальную, что в Москве сможет найти способ переправить в конечном итоге свою семью на Запад. Однако теперь…
У него не было иллюзий относительно жестокости выбора, стоящего перед ним. Если он останется в Америке, это будет означать, что он никогда нё увидится ни с детьми, ни с женой. Уехать — значило до конца жизни не увидеть Америки, прожить остаток жизни в обществе, от которого он духовно отрекся и которое начал ненавидеть.
Что случится с его семьей, если он откажется вернуться? Посадит ли КГБ их в тюрьму? Или же он поймет; тщетность наказания жены и детей, которые ни в коей мере нё были ответственны за его действия, которые не представляли никакой угрозы государству?
Что случится
"Дон, может быть Каарло хочет остаться один некоторое время?"
— услышал он слова Джека.
"Нет, — ответил Туоми. — Я должен решить сейчас. Я решил остаться".
Агенты ФБР вскочили, окружили его и стали пожимать ему руку.
Со дня этого решения Туоми растворился в Америке. За эти годы он построил для себя вполне нормальную жизнь. Хотя он никогда не зарабатывал много, он имеет хороший дом и пользуется всеми материальными благами, которые предлагают Соединенные Штаты. Результатом его удовлетворенности является, главным образом, чувство физической и духовной свободы. Он владеет сорока акрами изолированной лесистой местности, где он любит часами охотиться и просто бродить. Срубив бесчисленное множество деревьев в годы своей юности, он испытывает удовольствие от того, что теперь сажает их и ухаживает за ними.
В окружающем его обществе он известен как умеренный республиканец, время от времени посещающий церковь, и как олицетворение порядочности. Та же обезоруживающая улыбка и манеры, поддерживавшие его в Москве, у "Тиффани" и нью-йоркской гавани помогли ему в его новой жизни приобрести много добрых друзей.
