На связи с Сорокой находился один «источник». Звали его Хадис. Простой дехканин. Жил он в Герате. Но родом был из пригорода, поэтому прекрасно ориентировался и в самом городе, и в его окрестностях, и в сложных хитросплетениях межплеменных отношений. От него поступало много ценной и полезной информации об окрестных племенах и о старейшинах этих племен: кого поддерживают, как относятся к новой власти, о вооруженных отрядах племен, их численности и вооружении.
Как-то вечером, во время очередной встречи, он сообщил, что в одном кишлаке находится банда, доставлявшая в последнее время слишком много проблем. Во время разговора Хадис особо подчеркнул, что старейшины этого кишлака активно сотрудничают с антиправительственными силами и оказывают им всяческое содействие.
Той же ночью подняли подразделение мотострелков. К участию в операции привлекли и подразделения афганской народной армии. Сделав отвлекающий маневр, отправились по указанному маршруту. Хадиса взяли с собой. До места добрались без происшествий, в предрассветной мгле окружили кишлак. Начался штурм. Во время штурма Хадис сидел в БТРе. Банды никакой там не нашли. После того как стрельба стихла, к бэтээру стали подводить всех мужчин. Тех, кого он заклеймил, отправляли в ХАД для более тщательной проверки.
– А вот это главный зачинщик смуты, – сказал он, указывая на молодого учителя, стоявшего в толпе задержанных. Молодой симпатичный парень лет двадцати с выразительными умными глазами на тонком смуглом лице, ничем особо не выделявшийся из толпы. Стали его допрашивать. Учитель явно не понимал, чего от него хотят добиться, и отрицал все выдвинутые обвинения. Обвинения же строились исключительно на показаниях Хадиса.
Переводчики – ребята из разведроты, постоянно ходившие на боевые, не раз терявшие своих друзей и воочию видевшие чудовищные результаты душманского зверства, – к афганцам, заподозренным в связях с душманами, испытывали далеко не дружеские чувства. Поэтому во время допроса они особо не церемонились. Правда, определенных границ никто не переходил. Учитель, несмотря на довольно жесткие формы ведения допросов, все равно ни в чем не признавался.
