Юджин возник в поле моего зрения внезапно: долговязый, с взлохмаченными волосами, в легком светлом костюме, он шагал по выложенной розовыми плитками тропе и напоминал озабоченного предстоящими экзаменами старшекурсника. Привыкнув к нему, я перестала замечать штрихи, по которым русские всегда безошибочно определяли иностранцев: покрой одежды, своеобразие стрижки, раскованность движений и какое-то беззаботное выражение лица. Реакция наших людей на этот джентльменский набор была, как правило, однозначной: с жиру бесятся гады! Но чем больше я наблюдала за этим парнем, выглядевшим значительно моложе своих лет, тем больше поражалась удивительной и труднообъяснимой работе генов. Несмотря на стопроцентно американское воспитание и образование (о его профессиональной подготовке я старалась тогда не думать), Юджин, как мне казалось, представлял собой сугубо русский тип мужчины. Не советский, а русский. Таким ребятам в студенческих театральных студиях обычно предлагают роли Базарова или Треплева.
— Скажи, что ты с нетерпением ждала меня, — потребовал он, едва усевшись за стол и вытянув свои длинные ноги к ножке моего стула.
— Это уж точно пароль?
— Как ты догадалась?
— Дело в том, что последние две недели я общалась исключительно со шпионами.
— Ту же фразу ты могла бы произнести и с большим оптимизмом.
— С какой стати?
— Если бы ты не общалась со шпионами, мы бы никогда не встретились, — Юджин извлек из кармана золотистую пачку «Бенсон энд Ходжес» и протянул ее мне через стол. — Закуривайте, гражданка.
— Ты не забыл, что сегодня я угощаю?
— Ну да, ты — грузин.
— Грузинка.
— Не придирайся к словам. В конце концов, я не русский.
— Можешь объяснить, зачем мы сюда приехали?
— Just a moment, — Юджин посмотрел куда-то поверх моей головы. — Сейчас к нам подойдут сразу три официанта. Это посерьезнее сепаратных переговоров на Ближнем Востоке. Они примут заказ и выпьют из меня при этом литра три крови, короче, дел минут на двадцать, не больше. Потом я отвечу на твой вопрос.
Юджин не преувеличил: официантов действительно было трое и говорили они одновременно, по-испански и только с Юджином. Причем разговор проходил с чисто кастильской стремительностью и темпераментом.
— Я не поняла ровным счетом ничего, — после того как официанты наконец исчезли, наступила какая-то гнетущая тишина. — Неужели можно столько разговаривать о еде?
— Половину времени они пели тебе дифирамбы, Вэл.
— Врать научился еще в школе или в ЦРУ есть спецкурс?
— Почему ты все время норовишь оскорбить американского офицера? — Юджин вновь протянул мне сигареты. — Закуривайте, гражданка.
— Если верно, что капля никотина убивает лошадь, то в моем лице ты намерен отравить целый табун.
— Я просто хочу произвести на тебя хорошее впечатление.
— Зачем?
— Чтобы ты меня не забывала в Москве.
— Ты же знаешь, что я не могу тебя забыть. Ты — мой связной. И только тебе я отдам самое дорогое, что может быть у советской девушки, — тайны моей партийной организации и содержимое редакционного портфеля.
— Не помню, Уолш говорил, что я тебя люблю?
— А ты говорил Уолшу, чтобы он сказал мне, что ты меня любишь?
— Конечно, говорил. И даже умолял.
— Мне кажется, что твоя карьера находится в серьезной опасности.
— Знаешь, мне тоже.
— Ты рискуешь больше, чем я.
— Да.
— Ты ведешь себя очень несерьезно.
— Да.
— Все это может кончиться очень плохо.
— Да.
— Ты не должен приезжать в Москву, Юджин.
— Я обязан подчиняться приказам.
— Что скажет твоя мама, когда тебя погонят со службы?
— Мама будет счастлива. После папы осталось много долгов, и она ждет не дождется, когда меня уволят из ЦРУ, чтобы я поскорее сел на ее хрупкую шею.
— Они могут тебя просто убрать. Как твоего друга там, на вилле.
— Они все могут.
— Юджин, нельзя ли поговорить серьезно?
— Вэл, мы просто обязаны поговорить серьезно.
— Начинай.
— Лучше ты.
— Хорошо… — я загасила сигарету и подумала, что не знаю, с чего начать. — Видишь ли…
— Стоп! — Юджин поднял указательный палец. — Ты не готова к серьезному разговору, Вэл. И это очень кстати. Оглянись: кастильская кухня уже обходит нас с флангов. Метрдотель жадно подсчитывает доллары, которые перекочуют в его карман из твоего тощего командировочного бумажника. Давай поедим, а?
…«Капучино» был совершенно потрясающий — густой, вязкий и такой крепкий, что собственное сердцебиение напомнило мне барабанную дробь перед оглашением смертного приговора.
— Ты уверен, что за нами здесь не будут наблюдать?
— Хочу надеяться.
— Значит, опять импровизируешь?
— А ты сомневалась?
— Уолш знает?
— Догадывается, наверное. Впрочем, это не так уж важно. В конце концов, мы тебя завербовали. Что же удивительного, если я хочу напоследок проинструктировать своего агента? По-моему, все логично.
— Так ты будешь меня инструктировать?
— Обязательно, Вэл. Итак, пункт первый: не лги им.
— Что? — мне показалось, что я ослышалась. — Что ты сказал?
— Я сказал: не лги им… — только сейчас я поняла, как он измотался. По-моему, последние трое суток он не спал вовсе. — Как только вернешься, скажешь всю правду. Всю до конца. Они ничего тебе не сделают…
— Ты понимаешь, что говоришь?
