— Неважно! — он дымил безостановочно, пепельница была полна окурков. — Скажи им, что мы тебе не поверили, что ты охмурила меня, что я пошел на служебное преступление и по собственной инициативе выпустил тебя из Аргентины… Короче, сделай все, чтобы они оставили тебя в покое.
— Ты сам не понимаешь, что несешь… — я накрыла своей ладонью его руку. — Юджин, все в порядке. Слышишь меня, все о’кей! Успокойся и перестань истязать себя! Меня не грызет больше совесть, я все хорошо поняла, я сделаю все, что вы мне сказали. Ты меня изумительно перевербовал. Блестяще. Легко. По-мужски. Я никогда не думала, что это так приятно — быть завербованной тобой. Правда, Юджин. Скажи мне только, кто тебя этому научил?
— Ты смеешься надо мной, Вэл?
— Дурак!
— Ты веришь мне?
— Да.
— Ты веришь, что я сделаю все, чтобы мы были вместе?
— Да.
— Поклянись.
— Клянусь мамой.
— Американцы клянутся Богом.
— У меня еврейская мама. Считай, что я поклялась Богом.
Он вдруг поцеловал мне руку — порывисто, как-то неумело, просто ткнулся носом, как теленок.
— Юджин, а у тебя во рту нет капсулы с ядом?
— Зачем?
— Ну, на прощанье ты бы меня поцеловал и в поцелуе передал эту ампулу. По-моему, очень романтично, а главное, в жанре.
— Если подождешь часок, то я съезжу. Она у меня в аптечке.
— Ждать целый час неохота. Может, съездим вместе? Пороемся в аптечке…
— Вообще-то это идея… — Юджин улыбнулся, вытащил бумажник и достал несколько купюр.
— Ты наносишь мне кровное оскорбление. Сегодня платит грузинка.
— Ты знаешь, о чем я подумал? — не обращая внимания на мои протесты, Юджин положил деньги на десертную тарелку. — Стоит ли терять целый час на дорогу? На расстоянии десяти метров от нас сколько угодно комнат, причем в каждой, — обрати внимание, — в каждой есть аптечка… При небольшой игре воображения любой из номеров этого отеля можно считать моей квартирой. Тем более что настоящая все равно далеко…
— Моя тоже.
— Значит, мы в равном положении, Вэл.
— А внизу мы запишемся, как мистер и миссис Браун?
— Почему именно Браун?
— В каком-то детективе я читала что-то похожее.
— О’кей, будем Браунами!
— А если в аптечке не найдется капсулы с ядом?
— Не расстраивайся. Я прихвачу с собой этот чилийский стручковый перец, который ты так и не попробовала. Действует страшнее стрихнина…
«Колесница свободы…»
Почти половину полета до Парижа я безуспешно силилась вспомнить, откуда всплыла в моем сознании эта фраза. Как назойливый мотивчик шлягера, она буравила мозг и не давала заснуть. Видит Бог, если бы посольские ребята с развернутыми плечами уголовников, призванных на дипломатическую службу по путевке комсомола, предложили мне в аэропорту погрузиться в анабиоз и очнуться уже в Шереметьеве, под бдительным оком своих коллег, я бы скорей всего согласилась. Потому что нет ничего страшнее для одинокой женщины, чем сочетание замкнутого пространства и невеселых мыслей.
«Колесница свободы…»
Она была довольно изящной и даже красивой, эта колесница — длинная, как сигара, серебристо-алая «каравелла», словно созданная специально для того, чтобы приземляться в самом прекрасном городе на свете — Париже. Наблюдая первые два часа полета за пассажирами, читающими «Пари-матч», пьющими вино и коньяк, напропалую флиртующими со стюардессами или откровенно клюющими носами, я пришла к выводу, что и они в подавляющем большинстве были рождены на свет исключительно с той же целью.
Сама же себе я напоминала наспех сколоченную из фанеры и перевязанную бельевой веревкой посылку с сухофруктами, которую грузчики из советского посольства в Буэнос-Айресе передали бельгийской стюардессе, сурово наказав переправить ее в Москву бедным родственникам, страдающим авитаминозом. Впрочем, если отбросить метафоры, так оно и было.
Мой сосед, хмурого вида и неопределенного возраста носатый господин (такому носу позавидовал бы даже Сирано де Бержерак), был, по всей видимости, самым веселым попутчиком на свете: этот тип заснул мгновенно, даже не поздоровавшись, как только плюхнулся в соседнее кресло и пристегнул ремень. В принципе, учитывая тщетные поиски автора идиомы «колесница свободы», а также малосимпатичную внешность попутчика, такой ход событий меня вполне устраивал. Я продолжала предаваться своим размышлениям и, вполне возможно, уснула бы в конце концов, однако где-то на третьем часу полета включилось радио. На безукоризненном французском, причем с такой доверительностью, словно сообщала, что находится на третьем месяце беременности, стюардесса выдала информацию о том, что мы пролетаем над каким-то архипелагом. Под воздействием этого тона Бержераку, видимо, приснилось нечто очень интимное, ибо без всякого объявления боевых действий он вдруг начал с пугающей силой храпеть. Хоботообразный нос моего соседа трепетал, губы вибрировали, словно подключенные к электросети, а язык то и дело вываливался наружу.
