Когда я проснулся, Герда уже проверила технику. Все работало. Нам принесли обед – рыба, вареная картошка, фасоль, много зелени. Очень простая и здоровая пища, если не считать замысловатых соусов. Мы съели совсем чуть-чуть (наедаться перед выступлением нельзя, да и ужин наверняка будет) и еще раз прошлись по программе.
Прошла пара часов, и нас снова посетила Клара.
– Концерт уже начался, – сказала она. – Сейчас выступает GRSS, а потом ваш выход. Идемте.
GRSS был известный шведский вбойщик. Его главной темой считался зеленый гуманизм и безжалостное истребление его неверных врагов. В Москве его ценили несмотря на неизбежные для современной Европы цитаты из хадисов, вокруг которых он строил свои стримы.
Герда надела рабочие перчатки, я еще раз проверил наш линк, и мы пошли за Кларой.
В коридоре мы столкнулись с распаренным после вбойки GRSS. Классный сценический наряд, отметил я – черное трико в флюоресцентных рыбьих скелетах и древняя военная каска, из которой вместо стальной пики торчал дубовый росток с трогательными листочками. В этой каске была какая-то двусмысленность… Не знаю, впрочем, что он подумал при виде моего самурайского шлема. Его муза понравилась мне значительно меньше – в боевой бурке она выглядела токсично женственной.
Раскланявшись с коллегами, мы с Гердой прошли одну кулису, потом другую и оказались на сцене.
Я думал, что народу будет больше.
Перед нами был даже не зал, а большая круглая комната с несколькими рядами кресел. Зрителями была заполнена примерно треть.
В центре комнаты сидел барон Ротшильд в своей трехглазой маске. Я узнал его сразу – он выглядел точно как в сердобольском ролике. Барона окружали девушки и юноши в полупрозрачных одеяниях нимф, русалок и русалов. Их прически казались изощренными, макияж безупречным – но было понятно, что это обслуживающий персонал, стандартные полусветские персонажи типа «да, но дорого». Таких хватает и в Москве на любом сердобольском фуршете.
Гости барона выглядели иначе. Мужчины были в смокингах и бабочках, дамы в вечерних платьях. Народу для полноценной вбойки вообще-то не хватало: интенсивность
В общем, работать было можно.
Я застрирмил свою «Катастрофу». Получалось средне – меня не оставляло чувство, что барону известны куда более мрачные тайны мироздания, чем мне, и я со своими детскими догадками и страшилками смешон. Но нам похлопали.
Зато «Летитбизм» прошел на ура. С самого начала стрима я ощутил необычный подъем – а потом, кажется, к моему импланту подключился маяк господина Сасаки. Никак иначе не могу объяснить ту импровизацию, в которую меня увело от обычного маршрута. Если примерно вербализовать ее смысл, он был таким:
Почему я думаю, что это был маяк?
Да очень просто. Вруб о невозможности духовной практики абсолютно точно выходил за рамки моего тогдашнего кругозора. Нырять в эту тему я не стал бы. А в тот момент я прогнал все это с абсолютной уверенностью.
Такое бывает с художником – вдруг берешь и делаешь что-то, совершенно неожиданное для себя, и всех накрывает вместе с тобой.
Ведь что такое вдохновение? Это когда к твоему импланту подключается некто невидимый.
Я предполагал, что это маяк господина Сасаки. Но это мог быть и кто-то другой. Например, местечковая разведка. Или рептилоиды. Или инопланетяне. Каналов в преторианском импланте много.
В общем, «Летитбизм» в этот раз получился действительно хорошо, и аплодировали мне долго. Барон тоже похлопал. На бис мы прогнали «Yellowstoned» (это была мелкая психоделическая вбойка про контакт с сознанием магмы) и ушли со сцены такими же взмокшими, как предыдущая пара.
Вернувшись к себе, мы сразу заказали еды. Вбойщик после концерта как беременная женщина. Ему всегда хочется чего-то странного, каких-нибудь семечек в сметане или цыплячьих пальцев. У меня есть подозрение, что во время выступления организм тратит ценные и редкие вещества, своего рода биоизотопы – и мы потом пытаемся возобновить их запас.
