Такой способ управления массами раздвигал границы возможного. Власть, опирающаяся на образ и эмоцию – это не то же самое, что власть, опирающаяся на здравый смысл и рассудок, шептал эксперт. Эмоция заставит людей сделать то, чего никогда не добьется разум…
Ролик предлагал изучить зарубежный опыт и выделить средства на подготовку «отечественного демонстратора технологий». Других деталей не было.
– Ага, – догадался я, – так я и есть этот демонстратор?
– Нет. Демонстратор технологий – весь проект. Такая большая потемкинская плаза, где обкатывается много разных техник и пилится серьезный бюджет. Ты просто платформа. Одна из. Приводить тебя к власти никто не планирует.
– Понимаю, – сказал я и вздохнул. Люсик засмеялся.
– Ты ни хера не понимаешь. Под эти демонстраторы и твой специмплант нам дадут технический ресурс. Еще нам дадут многомного денег. Мы их возьмем, но заниматься будем совсем другим.
– Чем? – спросил я. Люсефедор улыбнулся.
– Как чем, глупый. Творчеством. Искусством. Настоящим искусством. Они, – он ткнул пальцем вниз, – будут считать, что мы работаем на них. А мы с тобой будем служить знаешь кому?
Я, конечно, подумал про Гольденштерна.
– Кому?
– Аполлону. Мы будем делать вбойку. Так, как раньше ее не делал никто.
И он кивнул на фреску, где молодой и злой бро кукуратор все стрелял, стрелял и никак не мог расстрелять до конца засидевшихся в вечности Михалковых.
Понятно было, что деньги Люсик украдет. Но в то время я не понимал еще одной важной вещи.
Воруют в России все (я здесь употребляю слово «воровать» в его изначальном широком смысле). На спецслужбы – свои или чужие – тоже пашут многие.
А Люсефедор был еще и романтиком. И искренне стремился делать высокое искусство, считая это главной задачей своей жизни. При всей своей корысти он оставался идеалистом. Это было, наверно, самой поразительной его чертой.
– Будешь репетировать у меня, – сказал он. – И жить пока будешь здесь же.
– На севере? Или на юге? – спросил я настороженно.
От этого зависел мой будущий статус.
– На востоке, – ответил Люсефедор. – В лесу есть несколько отдельных домиков с оборудованием. Один из них твой. Еда за счет заведения. Тебе надо сработаться со своей новой музой… Впрочем, почему новой. У тебя же никакой не было. Привыкайте друг к другу.
– А кто моя муза?
– Ты ее видел в «Голове», – сказал Люсефедор. – Герда. Тебе крупно повезло. Она очень толковая девочка. Слушай ее во всем, как меня самого.
Я сжал пальцы на подлокотнике дивана. У меня даже закружилась немного голова – словно я вернулся в детство и нюхнул украденного у папы клея.
Домик, выделенный мне Люсефедором, назывался «Студия № 9». Внешне он походил на дачу мелкого сердобола-политрука – не хватало только роз и японской телеги на пневморессорах. Но сердобольские дачки с розами обычно стоят впритык друг к другу, а «Студию № 9» со всех сторон окружал лес.
Идущая к дому дорожка кончалась у порога. Соседних студий не было видно за деревьями и подлеском. О стоимости такого ландшафтного дизайна я даже думать боялся, так что «Студия № 9» оказалась по-настоящему роскошным местом – но роскошь была сосредоточена не внутри, а снаружи.
В домике все выглядело достаточно просто: большая рабочая комната с китченеткой, оборудованием, диванами и соломенными матами-татами на полу. К рабочей комнате примыкали две маленькие спальни. Одну занял я.
Герда появилась в студии через день, затянутая в черную симу-кожу, спокойная и деловая. В одной руке у нее был здоровый баул. В другой – таких же размеров пакет с юзаной одеждой. Мужской, как я понял по свисающему из пакета рваному рукаву.
– Утречко, Кей, – сказала она с улыбкой. – Я теперь твоя муза.
Было три часа дня.
– Мое имя Салават, – ответил я хмуро и уставился в стену.
Я вел себя как закомплексованный идиот (кем я и был), и мое поведение выглядело почти грубым. Мое сердце при этом стучало как отбойный молоток.
– Твое имя – это твое личное дело, – сказала Герда. – Меня оно не касается, потому что у нас с тобой строго профессиональные отношения.
– Ясно, – кивнул я. – Но мое имя от этого не меняется.
– Я называю тебя по твоему нику. По первой букве. Так тебя будут называть все.
– У меня есть ник?
– Да. Уже два дня. Люсефедор разве тебе не говорил?
– Нет еще.
Она засмеялась.
– Тогда понятно. Твой никнейм – кейджи-би-ти. KGBT.
Вот так я услышал свое громоносное имя в первый раз. Особого смысла в нем в тот момент я не заметил вообще.
– Интересно придумали, – сказал я вежливо.
– Такие вещи не придумывают. Их, если ты не в курсе, рассчитывает нейросеть. Здесь важны многие нюансы. Например, первая буква.
– И что в ней такого?
– Тебя зовут Кей, как мальчика в сказке Андерсена. Я буду твоей Гердой. Кей-Джи – это Кей и Герда. Кей-Герда-би-ти – как бы такой бит, и так далее. Смыслов в твоем имени очень много, Кей. Нейросеть уже предложила легенду. Я, если коротко, спасаю тебя от Снежной Королевы. А ты мой Золотой Ключик.
Ник «Кей» мне скорее нравился, чем нет. Хотя бы потому, что он отменял мое рождение от сала и ваты.
