Вернее, не танцевать.
Глядя на Герду, я понял, что такое «правильно» применительно к подтанцовке. Словами это было трудно объяснить, но она показывала все так хорошо, что к концу второй недели я мог бы тренировать начинающих вбойщиков сам.
Мне достаточно было просто переступать надлежащим образом с ноги на ногу. Но Герде приходилось танцевать на самом деле. Ее танец был функционален.
Все музы так или иначе делают это, но их танцы сильно зависят от
Пульт – это совершенно излишний с технической точки зрения аппарат, потому что музыкой можно без труда управлять с импланта. Но традиция вбойки требует, чтобы муза пользовалась особым устройством, преобразующим механические движения ее тела в управляющие музыкой сигналы, и сжульничать здесь означает поставить на карьере крест. За этим следят организаторы и фаны. Больше того, чем это устройство изощренней и чем сложнее им пользоваться, тем лучше для имиджа.
Муза TREXа, например, поместила управляющие электроды в накладной шипастый позвоночник – точную имитацию хребта древней рептилии. Во время вбойки она извивалась всем телом, расстояние между шипами и угол их наклона менялись, и эти сдвиги модифицировали музыкальный поток. Ее танец, конечно, впечатлял. В нем и правда было что-то ящерино-зловещее (или так казалось из-за воздействия на мозжечок).
У Герды пульт был спрятан в красных перчатках. Перчатки доходили до локтей – совсем тонкие, словно бы лайковые. Она двигала руками и пальцами почти как карбоновые крэперы, сложно и загадочно жестикулируя.
Разница была в том, что в карбоне крэперы бессмысленно пальцевали под купленные у старьевщиков биты, а Герда играла на невидимом органе, в трубах которого бился траурный Бетховен.
Меняя тембр и темп знакомых мелодий, Герда заставляла мертвого немца работать в очень необычном амплуа. Мы выдрессировали Бетховена как цирковую белочку – подчиняясь щелчкам ее пальцев, он становился то легкомысленно-веселым, то грустным, а потом вдруг поднимался в полный рост своего баночного трагизма. Оказалось, что древний композитор сочинил множество мелодий, вообще не известных нашему времени: они бывали печальны, бывали элегичны, бывали пронзительно прекрасны. Их почти никто не знал, потому что в траурном обиходе было задействовано только несколько самых известных его пьес.
Словом, выбор этого немца в качестве источника музыкальных тем оказался находкой: мы могли долго парить в сладостном звуковом потоке, а потом обрушить на свидетеля волну уже знакомого ему экзистенциального ужаса, и все это на базе одного и того же опуса.
– Не хуже, чем TREX, – сказал я. – Даже без рептильной стимуляции.
– Не волнуйся, Кей, – ответила Герда. – Рептильная стимуляция на месте. Мы тоже используем рептильный мозг. Просто мы возбуждаем его не прямо, а через социальные триггеры. Через неокортекс. Это пока разрешается.
– А что, могут запретить?
Герда понимала, что я шучу, только когда я улыбался, и эта ее детская серьезность безумно мне нравилась. В этот раз я не улыбнулся.
– Думаю, нет, – сказала она. – Именно на этом эффекте и основана вся человеческая культура.
И вот этот день настал.
Нас с Гердой привезли на стадион в той же телеге, которая доставила меня прежде в поместье Люсефедора. Наш выход был одиннадцатым по счету.
Сейчас я уже не помню последовательность выступавших. Вбойки были банальными: вакцины – это новое причастие, раньше верили в Распятого, теперь в Прекрасного. Прилетает дрон, мы принимаем многокомпонетно-вечное тело Гольденштерна в свое ветхое, и если это не прямое обещание банки, то намек на то, что она возможна…
Все это было уже сто раз. И потом, глубинный народ не любил Прекрасного, несмотря на всю подсветку «Открытого Мозга», поскольку баночные перспективы обычного человека были ясны, а минусов в карму за бытовые ГШ-матюги никто не отменял.
Прямо перед нами на сцену вышел мой крестный – TREX.
Его муза пользовалась треками разных эпох и стилей, измененными так, чтобы сопровождавший вбойку саунд походил на рык сексуально возбужденного динозавра (TREX даже профинансировал соответствующее научное исследование).
Обычно муза лежала на животе, словно греющаяся в огне софитов ящерица, и изгибалась в лучах света, сверкая своим чешуйчатым гребнем. Так было и в этот раз – завораживающе красиво и немного страшно.
TREX начал вбивать.
