Меняя тембр и темп знакомых мелодий, Герда заставляла мертвого немца работать в очень необычном амплуа. Мы выдрессировали Бетховена как цирковую белочку — подчиняясь щелчкам ее пальцев, он становился то легкомысленно-веселым, то грустным, а потом вдруг поднимался в полный рост своего баночного трагизма. Оказалось, что древний композитор сочинил множество мелодий, вообще не известных нашему времени: они бывали печальны, бывали элегичны, бывали пронзительно прекрасны. Их почти никто не знал, потому что в траурном обиходе было задействовано только несколько самых известных его пьес.
Словом, выбор этого немца в качестве источника музыкальных тем оказался находкой: мы могли долго парить в сладостном звуковом потоке, а потом обрушить на свидетеля волну уже знакомого ему экзистенциального ужаса, и все это на базе одного и того же опуса.
— Не хуже, чем TREX, — сказал я. — Даже без рептильной стимуляции.
— Не волнуйся, Кей, — ответила Герда. — Рептильная стимуляция на месте. Мы тоже используем рептильный мозг. Просто мы возбуждаем его не прямо, а через социальные триггеры. Через неокортекс. Это пока разрешается.
— А что, могут запретить?
Герда понимала, что я шучу, только когда я улыбался, и эта ее детская серьезность безумно мне нравилась. В этот раз я не улыбнулся.
— Думаю, нет, — сказала она. — Именно на этом эффекте и основана вся человеческая культура.
И вот этот день настал.
Нас с Гердой привезли на стадион в той же телеге, которая доставила меня прежде в поместье Люсефёдора. Наш выход был одиннадцатым по счету.
Сейчас я уже не помню последовательность выступавших. Вбойки были банальными: вакцины — это новое причастие, раньше верили в Распятого, теперь в Прекрасного. Прилетает дрон, мы принимаем многокомпонетно-вечное тело Гольденштерна в свое ветхое, и если это не прямое обещание банки, то намек на то, что она возможна…
Все это было уже сто раз. И потом, глубинный народ не любил Прекрасного, несмотря на всю подсветку «Открытого Мозга», поскольку баночные перспективы обычного человека были ясны, а минусов в карму за бытовые ГШ-матюги никто не отменял.
Прямо перед нами на сцену вышел мой крестный — TREX.
Его муза пользовалась треками разных эпох и стилей, измененными так, чтобы сопровождавший вбойку саунд походил на рык сексуально возбужденного динозавра (TREX даже профинансировал соответствующее научное исследование).
Обычно муза лежала на животе, словно греющаяся в огне софитов ящерица, и изгибалась в лучах света, сверкая своим чешуйчатым гребнем. Так было и в этот раз — завораживающе красиво и немного страшно.
TREX начал вбивать.
Зрители уже вовсю свистели. Восторженно, как мне казалось, но точно я не знал.
Стадион затих. В сети подобные предъявы не висят дольше трех минут и сразу же покрываются оранжевыми восклицалами. Было ясно, что TREX играет по-крупному.
