Оказавшись в стране и разобравшись в возможностях арабов, Ольсен зашел к нам домой.
— Я хотел бы опереться на вас, хаджи Ибрагим, как на своего личного советника.
— Я всего лишь скромный служащий Объединенных Наций. Я всегда к вашим услугам по первому вашему слову.
— Мы собираемся интересно провести здесь время, — сказал Ольсен, выхватив из пачки в кармане своей рубашки длинную, тонкую шиммельпеннинкскую сигару.
Отец попробовал.
— Гмм, совсем другое дело, — сказал отец. — Отличная.
— Теперь, когда мы подымили в вашем доме положенные сорок секунд, позвольте мне поговорить с вами, пусть не совсем как с братом, но как с человеком, которого я хотел бы иметь на своей стороне.
Отец улыбнулся.
— Что вы хотели бы узнать обо мне? — продолжал Пер Ольсен.
— Ваши звание и репутация опередили вас, — сказал отец.
— Худшее я повидал на границе Индии с Пакистаном. Желаете ли вы знать подробности того, что я собираюсь делать?
— Лишь время покажет, можно ли Индию перенести на Палестину.
— Мне слишком много приходилось быть свидетелем того, как людскую испорченность усыпляют ощущением ложной безопасности. Короче говоря, — сказал Пер Ольсен, — я не за тех и не за других. Меня не интересует еврейская или арабская политика. Моя первая жена была еврейка, ее убили нацисты в Дахау. Слава Богу, не было детей. Теперь у меня жена мусульманка, она работала медсестрой вместе со мной в Индии. У нас трое детей. Как видите, у меня все перемешалось.
— Великолепная сигара, — сказал отец, наслаждаясь.
Двое мужчин надолго замолчали, стараясь пробиться через время, пространство, культуры, подозрения.
— Чего же вы хотите? — спросил отец.
— Я дал согласие ехать в Иерихон, потому что смог взяться за особое поручение. Как вы знаете, безделье и отчаяние — вот двойное проклятие беженцев. С голодом и болезнями можно справиться. Все это вместе порождает преступность, террор, сумасшествие. Будь у меня бог, это был бы принцип «помоги себе сам». Вот я и готов помочь вам начать помогать самим себе. Я хочу сделать в Акбат-Джабаре нечто такое, что поразит других, кто находится в положении беженцев, и выведет их из их летаргии.
— Что вы знаете об арабах?
— Хаджи Ибрагим, я не дурак. За тем я к вам и пришел. Впервые я узнал о вас от монсиньора Гренелли, ватиканского наблюдателя по беженцам. Он рассказал мне о вашей долгой войне в одиночку в Цюрихе. И я поставил себе целью узнать о вас как можно больше подноготной. Ну, так что же вы скажете? У меня есть средства, есть план.
— Мой первый совет, Пер Ольсен, — двигаться медленно. Очень медленно.
Казалось, отец претерпел духовное возрождение, когда Ольсен и ЮНРВА запустили волну активности. В Иерихонской долине послышался шумок строительства.
Было возведено шесть школ, из них две для девочек.
Были построены всякие медицинские учреждения, больницы, малярийный диспансер, установка для хлорирования воды, здание регидратации, центры дополнительного питания для младенцев и молодых, среди которых была ужасная смертность.
Вдоль шоссе выросли мечети, ритуальные бойни, магазины, полицейский участок, продуктовые склады, раздаточные центры, транспортные станции.
Активная деятельность означала вытолкнуть нас из глубокой летаргии, она была знаком того, что жизнь приходит на смену смерти. При Пере Ольсене и отце в качестве связного с шейхами и мухтарами дело плавно пошло.
Однажды вечером, через шесть месяцев после приезда Ольсена, мы с отцом сидели у него в кабинете, покуривая шиммельпеннинки. С огоньком в глазах он открыл ящик стола.
— Вот, — сказал Ольсен. — Разрешение на разработку плана развития. Фабрик, рудников, промышленности, сельского хозяйства. Пилотная разработка замостит путь для подобных планов по всему Западному Берегу.
— А не будет ли это очень дорого? — спросил отец.
— Это рассчитано на окупаемость за пять лет.
— Пять лет?
— Вы сами говорили двигаться медленно.
— Да, двигаться медленно, потому что жизнь здесь, на дне мира, течет медленно. Медленно, потому что мы не можем впитать извне слишком много совсем нам чуждого. Но вы говорите, что пять лет надо будет что-то постоянно платить. Согласиться здесь на постоянство — значит перейти политическую грань. Мы ведь не собираемся остаться в Иерихоне навсегда.
— На сколько бы вы здесь ни застряли, вам надо обрести уважение к себе, — сказал Ольсен. — Будет жизнь хороша — кто-то останется. Будут здесь возможности и для других — они приедут сюда работать на вашем месте, когда вы уедете.
Ибрагим был обеспокоен.
— Может быть, это нелегко будет пропагандировать, Пер.
— Вы отвергаете саму мысль?
— Я жил много лет бок о бок с евреями. Мы не могли постичь, что они делают. Нам нужно оставаться простыми и с тем, что нам свойственно. О, может быть Сауды верят, что могут купить современное общество… Не знаю, Пер, не знаю.
— Оставайтесь со мной, хаджи Ибрагим. Если нам удастся, мы сможем сделать благо для многих и во многих местах всего мира.
