Стояла, прямая и черная, с седыми тонкими прядями, которые ветер дергал и путал, вытаскивая из косы. И Патахха, наклоняясь с седла, помахал ей рукой.
— Встречаешь меня, или как?
— Есть несколько слов для тебя, старик, пока мы одни. Да не слезай, так скажу.
Она поставила корзину к ногам и прибрала волосы, чтоб не лезли ко рту. Набросила на голову серый платок. Мертвый глаз тускло блеснул красным, ловя свет уходящего солнца.
— Эргос расстроен. Он ищет взгляд учителя вашего Беслаи, но не находит его. Скажи, старик, так бывало раньше?
— Нет, — медленно ответил Патахха, — учитель Беслаи никогда не оставлял своих детей. А что говорит новый шаман?
— Ничего. Я просто вижу.
— Спасибо тебе, добрая Цез. Я подумаю и поговорю с мальчиком.
— Уж поговори. Он гнет плечи, боясь, что не справится. Ты, старый, так давно один ходишь в нижний мир, что все вокруг привыкли, теперь кажется им — осиротели. А им теперь жить без тебя.
Патахха уныло огляделся. Он-то мечтал плести корзины и петь песенки, сидя у отдельного, своего костра. Но даже тот, кто позволяет богам решать судьбы племени, не может бросить людей, своих. Он не может бросить Эргоса наедине с нижним миром. А племя не может бросить свою княгиню. И вот Цез, она печется о нем. Все связано.
Он улыбнулся. Кости болят, колено по ночам дергает, рассказывая о дождях или близкой жаре, голова трясется. Но разве усидит он у своей палатки, плетя свою корзину? Так лучше не уходить, чем после бегом возвращаться.
— Езжай, — сказала старуха, — я еще на пригорок пойду, там зацвели хохлатики. Когда они цветут в третий раз за долгое лето, то высушенные, лечат от ночных волчьих мыслей.
Старик кивнул и, поправляя баранью тушу, поехал в лагерь.
Ночью все собрались у костра, радуясь подаркам — вышитым кисетам и новым рубашкам, шапкам, отороченным мехом. Новый безымянный сидел один, теребя цветной шнурок на вороте — Патаха привез ему рубашку, сшитую матерью. Увидев, как тоскливо мальчик оглядывается в ночную степь, что подступила к спинам, старик поманил его рукой, похлопал по камню рядом:
— Садись тут, поближе.
Взъерошил черные волосы на макушке и улыбнулся в ответ на несмелую улыбку младшего. Велел Эргосу, что сидел напротив, щуря узкие глаза на прыгающее пламя:
— Скажи нам, шаман, что тебя гнетет. Подумаем вместе.
Эргос поднял красивое лицо с резкими высокими скулами.
— Я стоял за твоей спиной, Патахха, когда ты разговаривал с учителем Беслаи. Видел его, как вижу тебя сейчас. И слышал слова. Я повторял их в своей голове, они были. И вот я шаман. Но Беслаи нет. Будто он был только в твоей голове, а сейчас, когда ты перестал ходить в нижний мир и заглядывать за облака, то и я ничего не вижу. Так должно, Патахха? С тобой тоже было так?
Старик убрал руку с затылка безымянного, глянул, как, с другой стороны, к нему, стараясь быть незаметным, сопя, прислоняется Найтеос, и задумался, вспоминая. Это было так давно…
— Нет, шаман Эргос. Беслаи никогда не оставлял меня. Когда я ступил вперед из-за спины прежнего шамана, он посмотрел на меня и улыбнулся. Заговорил со мной, и с тех пор было так всегда.
— Может быть, я плохой шаман, Патахха?
— Нет, Эргос. Ты умен и быстр, смел и решителен. Ты уже видишь больше моего и думаешь быстрее. Ты хороший шаман.
— Но это значит, Беслаи… оставил нас?
Огонь, обглодав тонкие ветки, съежился на срубе толстого полешка, приник к почерневшему дереву. И ночь подступила ближе, ухнула пролетающим филином, зашуршала травой. Безымянный прижался к боку Патаххи. Старик молчал. Он думал, когда перестал видеть светлые, полные снежной синевы глаза Учителя, что тот обратил взор к Эргосу. И смирился с этим, так и должно быть и когда-то тоже было так. А если нет? Вдруг это связано с наступающей темнотой? А он-то все улыбается, любуясь цветами и скачущими козами. Надо быстрее сказать что-то, пусть Эргос успокоится. Солгать, утешая.
— Я вижу Беслаи, — звонкий голос Найтеоса всколыхнул темноту, и огонь, вцепившись в дерево, пыхнул, разгораясь. Осветил удивленные лица, повернутые к мальчику. Тот смотрел круглыми как у совенка глазами, кивал.
— Ты? — Патахха пытался нащупать в памяти, а было ли так, чтоб младший видел поперед старшего, — что ты видишь? Расскажи нам.
— Он не смотрит на нас. Глазами не смотрит. А сердцем да. Но вы же сами знаете. А я вижу — он почти голый. Грязный. У него тут, — мальчик провел рукой по поясу, — тут завернуто, а ноги босые. Он сильно занят. Ему надо помогать.
Эргос, внимательно выслушав младшего, улыбнулся разочарованно:
— Да ты про Учителя разве? Помочь самому Беслаи? Он может все, на то он — наш бог. Мы не можем брать на себя заботы богов, так говорил ты нам, Патахха, ведь правда?
— Надо помогать, — упрямо повторил Найтеос, хмуря темные короткие бровки, — а больше я не вижу. Потому что он очень занят.
— Патахха! — сказал Эргос и смолк, не желая просить о помощи старика, думая — не имеет на это права.
