Схватил руку, что вцепилась в край его хитона.
— Если ты закричишь, учитель Теху, я закричу тоже, — промурлыкала девочка, — там валяется моя порванная одежда. Ты знаешь, что мой отец может убить тебя? Когда приедет.
— Чего ты хочешь?
Алкиноя стояла на коленях, схватив его руки, тянула к себе. В полумраке блестели глаза и зубы, неясно рисовалась круглая грудь и широкие, совсем женские бедра. Глаза Техути привыкали к полутьме, и он содрогнулся — так похожа она была на свою мать, с таким же длинным и тяжелым, полным исступленного веселья мрачным лицом.
— Зачем тебе старуха, — горячо зашептала девочка, извиваясь и подползая ближе, стараясь коснуться его живота грудью, а он отпихивал ее, удерживая на расстоянии вытянутых рук.
— Посмотри, я молодая и свежая. И во мне не было мужчины. Я люблю тебя, хочу, чтоб мой, только мой. Не бойся, никто не видел, как я пришла.
— От тебя пахнет вином?
— Мы с Теопатром украли кувшин, — она снова захихикала, — я подговорила его и дала хлебнуть. Не ругай свою Алкиною, я только для храбрости. Я все умею, мне рассказывали рабыни. Учили.
— Твоя мать…
— Она не знает, нет. Думает я младенец. Она старуха, а хочет вечно быть молодой. А молодая — я! Посмотри, какие у меня груди. Дай руку, ну дай же!
Техути вдруг представил себе, как шумно празднуется в богатом украшенном доме свадьба. Он и юная Алкиноя сидят во главе стола, кивают, принимая поздравления и подарки. Рядом стоит Перикл, читает свиток, перечисляя приданое любимой дочери.
Его руки ослабели. Девочка прижалась, обнимая и жадно ища губами его рот. Техути раскрыл губы, принимая поцелуй, провел ладонью по голой спине.
…Счастливая свадьба. А напротив молодых сидит Канария, в золотых ожерельях и смотрит с тяжелой ненавистью.
— Нет, — он оттолкнул Алкиною, сгребая в охапку, стащил с постели. Тяжело дыша, боролись, пока он натягивал на нее порванный хитон и легкую палулу. Девочка плакала, обдавая его запахом кислого вина. Извернувшись, укусила рядом с запястьем. Техути зашипел и размахнувшись, влепил ей пощечину. Падая на пол, она горько зарыдала в голос, и он, тоже падая на колени, зажал ей рот дрожащей рукой, обхватил, баюкая и уговаривая шепотом.
— Перестань, ну, хватит. Конечно, я люблю тебя Алкиноя. Но нам нельзя! Отец убьет тебя и меня тоже. И твоя мать, она разгневается, если ты… Ты должна сберечь себя для жениха, нельзя дарить себя какому-то пришлому слуге. Я никто, а ты богата и знатна. Будешь счастлива. Я порадуюсь за тебя.
Он осторожно отнял от ее лица мокрую руку. Девочка тяжело дышала, успокаиваясь.
— Ты вправду любишь меня? Не ее?
— Конечно!
— Поклянись! Всеми стрелами в колчане Эрота клянись мне!
— Я не могу. Нельзя давать такие клятвы. Ты еще встретишь…
— Я закричу!
— Клянусь тебе своим богом, печальным и одиноким, я люблю только тебя, моя красавица.
Она шмыгнула носом, вытерла грязные от размазанной краски щеки.
— А он настоящий, твой бог?
— Конечно!
— Тогда поцелуй меня. Если хочешь, чтоб я тихо ушла.
Техути вздохнул и коснулся губами мокрой щеки. Но девочка прижала ко рту его губы, жадно и неумело шевеля языком. Откинулась, вытирая рот. И встала, покачиваясь и плотнее запахивая палулу.
— Помни, ты теперь мой. Клялся. А если нарушишь клятву, и хоть раз ляжешь с ней, я все расскажу отцу.
— Пройди так, чтоб тебя не увидели, — ответил Техути.
Заперев за девочкой дверь, кинулся снова на постель, теплую от возни. Выругался шепотом.
Снова все криво! Княгиня поманила властью и знатностью, и почти уже все сложилось, даже видения были ему. Так нет, все полетело кувырком. Канария со своими капризами. И вот вскоре явится ее муж. А теперь еще эта! Был бы он горожанином, солидным и почтенным, взял Алкиною в жены, и она сидела бы на пиру, сверкая драгоценными камнями в золотых оправах. Юная и сочная, жаркая. Богатая знатная жена.
— Господин Техути, — робкий голос за шторой вырвал его из мечтаний, — господин, хозяйка ищет тебя. Она сердится.
— Скажи, я сменю одежду и скоро приду.
Сел, отпихивая скомканные покрывала. Спину ломило и глаза закрывались от усталости. Но вставая, вспомнил, как жадно прижималась к нему девочка, и усмехнулся, злорадствуя. Волнуйся, Канария, трепещи, думая о наслаждении уродливым телом черного демона. А в это время собственная дочь раздвигает ноги, приглашая твоего любовника в свою нетронутую глубину. И ты — оплевана. Жаль, что не узнаешь, никогда не узнаешь.
В маленькой комнате с голыми белеными стенами Хаидэ в сотый раз перебрала мелочи в сумке, аккуратно развесила на крючках выстиранную походную одежду, разложила на столике купленные у Хетиса сласти — сушеные финики, инжир и вяленые ломтики яблок. Проверила, свежая ли в кувшине вода. И села, положив руки на стол, перед узким окном, в котором виден был кусочек синего, быстро темнеющего неба.
