Старик потер нос согнутым пальцем, кряхтя, почесал переносицу и стукнул себя по лбу. Морщины под костяшками пальцев пылали от горячего стыда. Он упрекал учителя за то, что тот отвернулся. А надо было спросить, вдруг ему самому нужна помощь? Это конечно, не по-богову, быть слабым и ждать помощи от людей. Но зато по-человечески — предложить ее! Показав, что они — люди.
— Найтеос прав. Если учителю нужна наша помощь, он получит ее. И если мы все захотим помочь, я думаю, Беслаи сумеет найти крошечный миг, чтоб посмотреть на нас и кивнуть.
— Да, — важно сказал Найтеос.
И новый шаман Эргос, обдумав сказанное, посветлел молодым лицом, поднял руки, чтобы огонь осветил ладони с длинными сильными пальцами.
— Да, — сказал он.
— Да, — отозвался Эхмос, кивая.
В ответ кивнула Цез, перестав перебирать траву, разложенную на подоле:
— Да.
Патахха услышал, как младший безымянный шепотом тоже сказал свое «да». И с облегчением улыбнулся. Разве они остались за спиной перемен? Так не бывает. Все меняется и стойбище шаманов меняется тоже.
Он ждал и Эргос, спохватившись, что он теперь главный, велел всем:
— Идите спать. Если Беслаи придет в чей-то сон, спросите, вдруг он сумеет ответить, что мы можем сделать для своего бога.
Он сидел на камне, кивая каждому, кто вставал и, поклонившись, уходил в свою палатку. Из темноты Патахха еще раз посмотрел на одинокую фигуру у костра, на молодое лицо, затененное мыслями. Все лягут, а Эргосу еще думать. Ну пусть, он хороший мальчик.
Залезая в палатку, Патахха лег, удобнее устраивая ноющую ногу, и зашептал, обращаясь к Беслаи, прося его, когда будет время и силы, все же позаботиться о новом шамане, и дать ему пусть сложную, но яркую и долгую жизнь.
— Зайди ко мне, — тень мелькнула за ярким окном, закрывая просвеченную солнцем зелень. Поднимая голову, Техути успел заметить лишь край легкого покрывала, сверкнул вышивкой и исчез вслед за уверенной поступью.
Нахмурился, кривя рот. Что она себе позволяет, эта кобылица. Думает, если они, то и можно…
Но отложил табличку, бросил на мраморный стол деревянную палочку-стило и встал, поправляя на плечах хитон. Канария готовит пир, и ему надо суетиться, попадаться ей на глаза, покрикивать на рабов и вообще делать вид, что он самый важный и нужный. А он устал.
Рассматривая в зеркале недовольное лицо, Техути прогнал мысль о том, что не усталость кладет тень на него, а то, что нынешняя ночь посвящена другому мужчине. Все взгляды будут обращены на черного демона, хмельные гости будут жадно смотреть, как тот ест, как хлебает вино. Будут спрашивать, боязливо потешаясь, но не отводя глаз. И ждать, что выкинет могучий гость. Канария велела притащить в перистиль клетки из домашнего зверинца, там сейчас рыкают, мечась за прутьями, пара диких заморских кошек. Невелики, но изумрудные глаза горят неизбывной яростью. Еще у нее есть большой питон, лежит в соломе, связав бугристыми узлами толстое тулово, показывая бледное ребристое брюхо, отчеркнутое темной полосой. И его клетка тоже предусмотрительно придвинута к самым колоннам, а рядом с питоном сидит мальчик-раб с палочкой, что заканчивается острым крючком. Косится испуганно на пятнистую блестящую шкуру и маленькую голову с круглыми неподвижными глазами.
Обходя клетки, Техути нацепил на лицо выражение вежливой готовности и вошел через арку в коридор, ведущий в покои Канарии.
Госпожа сидела в кресле, поставив на скамеечку сильную ногу и пока рабыня протирала пальцы душистой мазью, брала с подносов, что держали другие девушки, драгоценные ожерелья и серьги, крутила в руках, прикладывая к груди.
— Не могу выбрать, — подняла руку, подставляя свету водопад золотых бляшек, обрамляющих красные камни, — это? В свете факелов они будут как кровь, а светильники сделают их черными. Подай лазурные!
Девушка, кланяясь, раскрыла черную лаковую пиксиду, отвела в сторону руку с круглой крышкой. За пальцем Канарии шурша, поднималась из нутра шкатулки вереница синих и голубых бусин, отсвечивая черными жилками. Перебирая их, Канария указала на маленький столик, заваленный браслетами, оплечьями и гребнями.
— Что выберешь ты, распорядитель? Ты знаешь свет и как мы будем сидеть. И знаешь меня…
Усмехнулась крупным ртом, быстро взглядывая на египтянина.
— А еще ты хвалился, что знаешь толк в камнях и золоте.
Техути протянул руку над переливающейся поверхностью, погрузил ее в шелестящие кипы цепей и завитков. Однако, она богаче, чем он даже предполагал. В обычные дни Канария строго блюла правила приличия и не обвешивалась тяжелым богатством, хотя он давно заметил, как изысканны и дороги простые с виду украшения. Но тут лежит несколько состояний, кинуты небрежно на стол, свисают из пиксид и заморских лаковых шкатулок. Сверкают.
