Замолчал, ожидая вопросов, но княгиня молчала. И он, снова закрыв двери, шепотом продолжил:
— Горда. Не спросишь. Ну я сам скажу, потому что важно это очень. Сторговал он у меня медленного зелья. Схватил, вроде младенец мамкину грудь. И убег. А я после хватился, пять монет он мне не додал. Ну я сам виноват, померил не так. Но медленное зелье это такая штука, с ним, если поймают, могут и в суд отдать. Оно же вроде отравы. А мне что тогда? Без выгоды жить? Вот я и подумал. Если он у тебя, то пусть отдаст мне должок.
Хаидэ взяла с постели сумку, вынула кошелек. Протянула хозяину монеты.
— Возьми семь. Скажи только — оно ему зачем?
— Блазнишь меня, степнячка. Как я возьму, если не знаю, а? А как теперь обратно отдать, вишь к руке-то приросли!
Он засмеялся, крутя рукой и перебирая между пальцами сверкающие и пропадающие монетки.
— Ладно. Не знаю, но ум-то у меня есть, и тебе скажу, о чем думать. Пир у них, ты знаешь. Высокая госпожа хочет, чтоб демон сразился. Сперва со зверями, а потом!
Хетис мелко захихикал, дергая бедрами и показывая руками неприличные жесты.
— Вот так, вот так. Ййиих… их… их…
— Мне-то что до забав госпожи?
— А то. Одна горошина медленного зелья в питье, и человек ровно младенец — руку вместо рта к уху несет, балаболит незнамо что, падает на гладком месте. Слабый становится и корявый, любой его победит. А у госпожи Канарии в клетках не мыши посажены, а дикие кошки. И огромные змеи!
— Да…
— Ага. Видно, твой сердешный очень не хочет, чтоб демон Иму кого из них победил. А почему — думай сама, красавица. Пока ты тут сидишь, ждешь, и даже винишка не выпьешь со старым Хетисом. А может, выпьешь?
— Нет! — крикнула княгиня, и Хетис вывернулся в коридорчик, отмахиваясь рукой.
— Ухожу. Но ты помни — секрет. Меня не прихватят, я ему мешочек отдал один на один. А вот что там сейчас деется, может уже кровь…
Хаидэ захлопнула дверь и села на табурет, вынула нож, вертя его в руках. Неподвижными глазами смотрела на хвостик пламени, прыгающий над старой медью. А в голове мысли, крутясь, выстраивались и ждали решения. Он обманывал ее. Если Хетис упорно толкует о связи Техути с Канарией, да сегодня любимый приехал тайком и не повидался даже… Если бы не зелье, она вытерпела бы до утра и спросила Техути сама. Ему верить важнее, чем старому похотливцу. Но он взял отраву. Для кого? Пусть это демон Иму, разве годится травить несчастного балаганного циркача, даже если он грызет глотки диким зверям! И сам Техути, разве можно позволить ему такой грязи черпнуть в душу? Он что, не помнит рассказ Аххаты? Плата за сделанное зло никогда не кончается, а лишь увеличивается со временем.
Она сунула нож в ножны и с удивлением посмотрела на сброшенное поверх постели платье и накидку. Топнула ногой в уже туго завязанном сапожке. Пока ее голова вертела мысли, тело уже готово кинуться… куда кинуться?
«Да кто ты такая, чтоб спасать от темноты в сердце?» проскрипел в ушах насмешливый голос. Хаидэ замерла перед дверью, вцепившись в медную ручку. И вдруг пришла в сердце холодная ярость: в одно мгновение голос открыл ей, как сильно она изменилась. Вместо решимости спасти и помочь, стоит, с виноватым испугом перебирая в памяти бесчисленные упреки Техути.
— Я — Хаидэ светлая, дочь Торзы непобедимого и амазонки Энии! Мать Торзы, сына Теренция и внука вождя!
Дверь хлопнула, язычок пламени метнулся и погас, погружая в темноту маленькую комнату с голыми стенами и платьем горожанки, наспех брошенным на постель.
Хетис за углом слушал, как быстро Хаидэ идет по конюшне к стойлу Цапли. И улыбаясь, понес кувшин в свою захламленную спальню.
Чванливый владетель баб получит по заслугам. Ишь, демона захотел извести. А как же гости, что переполнили дом Хетиса? Пока Иму рвет глотки волкам и гиенам, у Хетиса заняты все комнаты, углы и койки. Только успевай продавать винишко да жратву.
Когда лето вступает в свою последнюю пору, ожидая скорой осени, изредка, раз в десятилетие, приходит предосенний тягостный зной, накрывая город, море и степь душным покрывалом, пропитанным грозовой влагой. Так больной лихорадкой, почти умирая, вдруг поутру встает и требует себе вина и много мяса, ест жадно, утирая дрожащей рукой мокрые от ночного пота щеки и грудь, и кажется полным сил, таких и не было у него в прежней размеренной жизни. Но мокрый лоб уже исчерчен знаками близкой смерти и чем ближе подходит она, тем жарче горят щеки, блестят глаза и тем сильнее руки, хватающие утекание жизни.
Осень уже началась, но каждый день ее становится жарче, изматывая людей тяжким зноем без ветра и свежести. И валясь на горячие постели, горожане с тоской ждут темноты, надеясь, что она принесет облегчение. Но темнота стоит глухими черными шторами, перед самым лицом, заставляя спящих дышать тяжело и во сне отталкивать рукой невидимую преграду от носа и губ.
