А вокруг все поднимается, наполняясь волшебной силой. Мрачно и могуче кустятся сады, выстреливая крупные цветки с торчащими в стороны мясистыми лепестками. Воздух гудит от шмелей и пчел, на суставчатых стеблях дурмана бродят, хватая мух, огромные зеленые богомолы, рыба в прудах поднимается к зеркалу воды, разевая глубокие пасти и всасывая густую толкотню комаров.
Кажется, все бугрится и дышит, вываливая мощные языки. И если тягучие знойные дни продлятся, то воздух, теплые воды, заросли кустов и тяжелые ветви деревьев, все, вздымаясь, поглотит дома и храмы, повозки и высокие ограды, убранные поля, и — людей. Задушит, наваливаясь на лица, груди и животы. И продолжит жить дальше, царя посреди себя, погребая в густоте задохнувшихся от зноя.
Но как дальняя гроза подкатывает все ближе, гоня перед собой свежее дыхание быстрого дождя с треском громов и копьями молний, так и вялость уставших от жары людей вдруг сменяется буйным оживлением, вспышками страсти, ярыми драками и приступами безумного труда. Ни в зимнее бодрое время или в ласковое весеннее, и даже в яркое летнее — не делается того, что совершается в это больное предсмертное время, когда лихорадка осени убивает уходящий год. И люди возводят дворцы, совершают безумные поступки, теряя головы, загораются страстью, что не могут удержать в себе. Как будто тяжкий зной вместе с одеждами стаскивает запреты, делая осторожность и благоразумие незначительными и ненужными.
А каяться — на то еще будут серые дожди поздней осени и ледяные ветры с зимнего моря.
Пиршество в доме Канарии было в самом разгаре. Приглашенные раскинулись на клине, вынесенных в перистиль, разбрасывая ноги под задранными хитонами, отирали пот, ловя теплые дуновения от больших опахал, что держали мальчики и девочки в красивых набедренных повязках. Подносили ко ртам кубки, жадно глотая прохладное вино, разбавленное ледяной водой. И роняли руки, опуская гулкие ритоны и чаши, а по лицам градом бежал свежий пот — вино не хотело задерживаться в желудках, мгновенно выступая через все поры горячих тел, еще больше разгоряченных изысканными, но тяжелыми кушаньями.
Как и положено знати, мужчины и женщины возлежали отдельно, но расчетливая Канария приняла во внимание необычайную жару, пировали в перистиле, расположившись по краям длинной стороны бассейна, подсвеченного укрепленными над водой фонариками.
Подъезжая в нарядных повозках, мужи вручали госпоже дары и, переговариваясь, уходили на мужскую половину дворика, разглядывая чужих жен, что скромно усаживались на подушки и покрывала с другой стороны. Яркий свет десятков факелов освещал все углы и закоулки, и только среди леса белых колонн, куда рабы вытащили кадки с олеандрами и цветущим шиповником, стоял загадочный полумрак, в нем прятались музыканты с формингами и флейтами, играли тихо, чтоб не мешать веселой болтовне.
Канария позаботилась о том, чтоб общество, по сути разделенное, все же было смешанным: мужчинам подавали блюда рабыни, с лоснящимися смуглыми и белоснежными телами, с грудями, раскрашенными золотой краской и бедрами, обернутыми узкими повязками. А дамам прислуживали юные силачи, блестя мышцами, натертыми маслом.
Гости ели и пили, перебрасывались шутками, поднимали чаши, плеская на мраморный пол остатки вина, а девушки и юноши неустанно сновали, пересекая пустое пространство между двумя группами гостей, освещенное высоко закрепленными факелами.
