Мой Леня с Настей должны были уехать на тренировки в Канаду, это уже началась история с Ironman, и, конечно, тут уже никакие препятствия на пути не были значимы для Леньки. Ironman и то, что он это может выдержать, действительно фантастическая история, в его возрасте абсолютно раздвинула все рамки его дел, его жизни, его расписания. Это на первом месте, и вокруг этого уже сосредоточивались другие дела и возможности. В конце концов он там стал занимать среди тысяч людей чуть ли не четвертое, пятое, а однажды, по-моему, и третье место занял. И вот в этот момент, когда я это диктую, он уехал на последнее такое, я надеюсь, уже соревнование, полную дистанцию Ironman, как они называют, где надо без перерыва четыре километра, по-моему, плыть, сразу 180 километров преодолевать на велосипеде, а потом бежать марафон, 42 километра. Я не понимаю, как вообще можно в его возрасте, притом что он Геркулесом не был никогда. Но не важно, он преодолевает и горд, и в каком-то смысле, конечно, это дает ему силу веры в себя.
Хочу сказать о вечере вчерашнего дня. Я пошла на спектакль «(М)ученик» в Театре Гоголя в постановке Кирилла Серебренникова[63]. Там уже был мой личный творческий вечер, прошедший довольно успешно, как я узнала потом. Во время вечеров я никогда не понимаю, разговаривают или молчат в зале, сама себя я не слышу, не помню, что я говорю и как отвечаю. С интересом обычно читаю потом запись, а тут был прямой эфир по телеканалу «Москва 24». Я сюда хожу регулярно, особенно на постановки самого Кирилла Семеновича, потому что я видела его до всякого «Гоголь-центра»[64], и видела всю его классику у Табакова. Мне удалось посмотреть ранние его спектакли, типа «Откровенные поляроидные снимки», «Пластилин», которые вывели его в первые ряды режиссуры. Назвать ее экспериментальной, новой, режиссерской режиссурой, где, конечно, главенствует создатель спектакля, нельзя, но нет, именно так и надо ее назвать, но определения тут не важны, важен потенциал.
На сегодняшний день Кирилла Серебренникова в театре не было, потому что он в Париже, но я прочитала, что он должен поставить 4 или 5 спектаклей в разных странах, то есть он давно режиссер мирового спроса и уровня.
«(М)ученик» вызывает потрясение и разнообразностью, богатством придумок и смыслом. Он захотел выстроить на сцене в новом варианте драматургии более незавуалированно, не приблизительно то, о чем разговаривает в «Братьях Карамазовых» у Достоевского Иван с Богом. То есть весь спектакль – это, по существу, дискуссия одной части школы, старших классов с одним лидером, фанатом, глубоко верующим, вера которого доходит до абсурда, который готов уничтожать физически людей, попирающих имя Бога, и нормальных учителей и учащихся, которые имеют другую точку зрения. Задевается там и национальный, и другие вопросы.
Когда живешь долго, взахлеб, и твоя жизнь состоит по большей части из переживаний духовных, когда вокруг много людей, вписанных в твою жизнь, людей, которых ты любишь, но когда ты уже двигаешься все медленнее, то ломая себе спину, то падая со второго этажа, то осознаешь, что ты находишься в другом измерении и окружении, что поменялось почти все, а ты и не заметила.
Когда не стало Андрея, когда вслед за ним ушли очень многие из тех, кого условно называли «шестидесятниками», то самым странным, необратимым и еще непознанным остается инфраструктура. Еще вчера люди работали в каком-то сервисе, допустим телефонном, а сегодня их уже нет, и привычные тебе с детства телефоны молчат, почти не используются. Все говорят по мобильным. Но и твой любимый мобильный телефон, к которому привыкла за столько лет, уже устаревшая марка. Его в продаже почти нет, и надо твою сим-карту с привычным номером подбирать к новой модели. Половина телефонов, которые обеспечивали твою ежедневную жизнь, уже поменялись или не существуют.
Столкнувшись сейчас, в 2015 году, с этой явью, с этой действительностью, понимаешь, что надо срочно воспроизвести ту, уже ушедшую жизнь, вспомнить все, что можно, из того, что не принадлежит только тебе, а уже стало, быть может, даже культурной историей. И невероятность того, что это было невозможно раньше, всплывает и анализируется как не только твой личный опыт, но и как резкая смена, разделенная крупным, болезненным, затягивающимся швом – действительностью с середины ХХ века по 15 лет уже XXI века. Надо найти записи двадцатилетней давности, когда я предполагала писать книгу о себе, а не только о других, и попробовать привести это хоть в какой-то человеческий вид, чтобы события и люди, которые были с тобой начиная с 17–18 лет твоей жизни, не ушли в небытие.
