У него Андрей прокоротал эту ночь. Он был после этого крика изгнан отовсюду, книги изъяты, имя вычеркивалось, и невозможно было даже цитату привести из его стихов. Помню, что в это время выходила моя вторая в жизни книга, монография о Вере Пановой. И туда я всунула его стихи «Плачет девочка в автомате» – то, что теперь поет Женя Осин и стало шлягером его группы, было впервые напечатано полностью в книжке о Пановой. Мы торжествовали потом, что цензура это не отловила и первая публикация появилась. Но об этом позже.
Кстати, второй публикацией стала его рецензия на переводы Пастернака, которая прошла в «Иностранной литературе», а остальное все было изъято. И, конечно, вырваться из этой репрессивной мясорубки, машины каждому, кто попал как объект гнева главного властителя, было невозможно.
За все прожитые годы ссорились мы редко. Только по принципиальным поводам. А еще – когда ему хотелось делать то, что противопоказано его здоровью или его образу. Но было у нас несколько крупных размолвок – когда мы еще не поженились. Наша дружба началась задолго до того, во многих компаниях мы бывали вместе.
Дружба возникла очень давно, в переделкинском Доме творчества. Андрей уже носил мне бесконечно подарки, из Америки привез какие-то немыслимые сувениры, и все это было так трогательно. В это время у меня вышла вторая книжка – монография о Вере Пановой. Я очень любила ее как писателя, мне была близка эта прозрачная проза, обращенная не к крупным, трагедийным событиям, а к человеку. Особенно я любила повесть «Сережа». В этой книжке о Пановой я поместила стихотворение Андрея «Первый лед» – вначале без подписи, анонимно. Ведь после того совещания в Кремле, после ора Хрущева имя Андрея было запрещено даже для упоминания. Ни цензура, ни редактор не возражали против цитирования каких-либо стихов в моей книге, а уже в последней корректуре я вставила фамилию: Андрей Вознесенский.
Естественно, когда книга о Пановой вышла, я сразу же подарила ее Андрею. Он был в восторге, что мне удалось протащить его стихи, его имя, и буквально на другой день, а может быть, через день прибежал ко мне и сказал, что он прочитал мою книжку и что он восхищен. Я не поверила, даже возмутилась: нельзя такую объемистую книгу прочитать за ночь. Он ответил: «Открой любую страницу, прочитай любую строчку, я тебе скажу, что дальше». Я была поражена. Прожив несколько лет вместе, я поняла, что память у Андрея не просто феноменальная, а фотографическая: он не читает построчно, как все люди, а сканирует страницу, воспринимая и отпечатывая ее целиком. Мне было стыдно, но я ликовала. Значит, он и правда прочитал мою книгу, а в тот момент мне это было важнее всего. И тут Андрей предложил невесть что: «Назови человека, которому ты никогда не осмелишься подарить книгу, но мечтаешь, чтобы он прочитал ее и даже написал о ней?» Я его даже не поняла. Никогда, после любой из напечатанных моих повестей, романов я не просила кого-либо прочитать, откликнуться рецензией. Но в тот момент мечтательно протянула: «Вот если бы Илья Эренбург…» Произнести это было очень просто, так как абсолютно несбыточно. Для меня это было все равно что Лев Толстой или Михаил Шолохов. Илья Эренбург был гуру всей молодой плеяды шестидесятников. В глазах молодых поэтов он был человеком совершенно интернациональным, для них это было очень романтичным, а во-вторых, потому что он был человеком исключительного мужества и писал из горячих точек о войне, но также не боялся высказываться абсолютно на том уровне правды, на котором никто себе не позволял. Говорят даже, что у него был такой диалог с Хрущевым.
– Илья Григорьевич, что нам друг с другом делить, давайте не будем ссориться? – сказал ему Хрущев. – Ведь мы люди одного поколения, прошли одни и те же испытания.
На что Эренбург ему якобы ответил:
– Нет, Никита Сергеевич, я старше вас на год, мы не ровесники.
– Ну что значит один год?
– Никита Сергеевич, вот когда вы проживете этот год, тогда вы будете понимать, что мы люди разных поколений, – якобы ответил ему Эренбург.
И надо же так пророчески совпасть, что действительно в течение следующего года Хрущев был отстранен от власти.
Я добавила: «Это мечта, я понимаю, что это почти невозможно».
«Хорошо! – сказал Андрей. – Он прочитает».
Через пару дней Андрей влетел в кабинет иностранной комиссии Союза писателей и со свойственной ему энергией возвестил: «У меня новость, Эренбург прочитал твою книгу, она ему очень понравилась. Пообещал, что, если у него выпадет хоть какое-то свободное время, он обязательно о ней напишет. Поздравил тебя и передал привет».
Это было что-то невероятное! Неужели я – способный литератор, сам Эренбург прочитал мою скромную книжку, и она ему еще и понравилась! Не могу передать, на каких крыльях я летала в те дни.
