В это время я дружила с Борисом Слуцким, который был самым блистательным поэтом своего поколения, его стихи цитировались, но кроме этого, в его характере была сила, которой я восхищалась. Его биография была бы абсолютно незапятнанной, если бы не его участие в разгроме Пастернака, где он присоединился к осудившим Пастернака за передачу рукописи «Доктора Живаго» в итальянское издательство. И этот не объяснимый ничем поступок Бори стал для него роковым, потому что впоследствии он кончил жизнь в психиатрической больнице, где его, кстати, Андрей навестил. Он не хотел видеть там женщин, только мужчин, даже я не могла прийти туда к нему в гости. И жена Таня сыграла в этом роль, видимо, что-то не срослось, но больше всего разлад с обществом и потеря репутации.
Так вот, возвращаюсь к истории с Эренбургом. Однажды за мной зашел поэт Борис Слуцкий. Для него Эренбург был не только живым классиком, но и старшим товарищем, покровителем – Эренбург напечатал статью о поэзии Слуцкого в главной газете страны, в «Правде». Такое посильно было только Илье Григорьевичу – с его авторитетом. Ведь стихи Слуцкого, при всей их тогдашней популярности, официозом не приветствовались. Он рубил сплеча, в его стихах о войне не было героизации, фанфар, их рваный, непривычный ритм только подчеркивал жесткую окопную правду.
Мы пошли гулять по Александровскому саду, как всегда, обсуждая литературные новости. Естественно, я тут же выпалила: «Эренбург похвалил мою книгу!» У Бориса вытянулось лицо, и он сказал: «Очень странно. Мне об этом ничего не известно».
Я почувствовала, что он не только не обрадовался за меня, а как-то непонятно удивился. Он сильно недолюбливал Андрея. Они были совершенно противоположные люди. Один весь шумный, напоказ, для кого слава и публичность, прилюдность его стихов была прямо противоположна его личной жизни, он не любил интервью. И Слуцкий, который публично никогда ничего не высказывал, но тайно помогал всем опальным художникам и любил разговоры наедине. И после того как мы стали с Андреем мужем и женой, Слуцкий все время эпатажно задавал несколько вопросов: первый – «Деньги нужны?» и второй «Ну как твои романы и адюльтеры?». Я говорила, все в порядке, и мы с ним шли дальше. Слуцкий все время ругал меня за то, что я вышла замуж за Андрея, он говорил, что у меня был прекрасный муж, сын, все хорошо, и не надо мне отвечать дружбой на ухаживания такого сомнительного персонажа, как Вознесенский.
Тогда через несколько часов Борис позвонил: «Твой Вознесенский – пакостник и врун. Он все выдумал, чтобы подольститься к тебе, и как ты можешь дружить с таким авантюристом и циником. Эренбург никогда не видел и не читал твоей книги!»
Не поверить ему я не могла: Слуцкий был близок к Эренбургу.
Я чуть ли не прорыдала весь вечер, для меня это был страшный удар. Это все равно что дать ребенку игрушку, а потом сказать, что купил ее не ему. Со мной было такое в детстве – и я это запомнила на всю жизнь. Мне сказали, что в комнате меня ждет щенок, я вскочила с постели, ворвалась в комнату, а там – никого и ничего. Пошутили. Эту шутку я никогда не забывала.
И здесь сердце буквально разрывалось: как он мог?!
Можно себе представить, в каком состоянии я пребывала, когда Андрей пришел проведать меня, – действие происходило все в том же кабинете иностранной комиссии, в присутствии нашей общей подруги Иры Огородниковой.
Я ему все высказала! Закончила так: «Не хочу больше тебя видеть!» Я была на грани отчаяния. Андрей побелел, пристально смотрел на меня, с дикой тоской в глазах, спросил:
– Откуда ты все это взяла? Кто тебе это сказал?
Я ответила, что Борис Слуцкий.
Он взял телефон, набрал номер, и я с ужасом услышала:
– Илья Григорьевич, извините за беспокойство, но рядом со мной сейчас стоит автор книги о Пановой, которая вам так понравилась. Может быть, вы ей скажете пару слов?
Я дрожащими руками беру трубку, и Илья Эренбург говорит мне:
– Здравствуйте! Вы написали интересную и милую книжку. Я, конечно, сильно перегружен, но мне очень хочется откликнуться рецензией. Спасибо Андрею, что он открыл ее для меня. У вас прозрачная проза, продолжайте писать.
Что со мной было, не вообразить. А Андрей развернулся и пошел к двери. И уже на выходе сказал: «Никогда в жизни не сомневайся в том, что я тебе говорю, я тебе никогда не врал!»
И ушел.
Мы дней пять не виделись, не разговаривали. Потом Андрей позвонил, я извинялась, как могла. Можно представить, какой фурией я налетела на Слуцкого. Он просил прощения, объяснил, что произошла жуткая несуразица. Эренбург читает только то, что прошло через секретаря – Наталью Ивановну Столярову. Он, Борис, разговаривал с ней, она сказала, что такой книжки не было. А дело было в том, что Андрей пришел к Эренбургу и отдал книгу прямо ему.
