Через какое-то время он объявился, позвонил: «Милая, я жив, ты не беспокойся, но я никогда не буду стоять в очереди к тебе…»
Ну и не надо. Я так и сказала ему: «И не надо!» И повесила трубку.
Он позвонил на другой день: «Милая, я буду стоять в очереди за кем угодно, за одним, за другим, только не гони меня!»
Тут во мне окончательно что-то сломалось… У меня вообще от природы очень сильно чувство сострадания и вины – оно и сыграло свою роль в наших отношениях. И я стала встречаться с Андреем. А близость у нас наступила много времени спустя, в Ялте, в снятой квартире на улице Чехова.
Еще хочу прояснить одну ситуацию в наших отношениях с Андреем в самом начале – тот момент, когда Борис звонил мне в Ялту, где я работала, и говорил, что вся Москва обсуждает наши отношения с Андреем и что Андрей якобы приехал в Ялту. Я не допускаю клеветы и скандалов, меня это возмущает больше всего, и я хочу сказать сейчас: у меня не было физических отношений с Андреем до расставания с Борисом. Он сходил с ума, но я была в Ялте одна. Я уехала писать книгу. Я так жила всегда: уезжала писать, не умела это делать ни в шумной комнате, ни в кафе, ни на фоне природы. Я должна была быть где угодно, но одна, чтобы не мог никто войти, когда у меня тут герои, я вся в этом, всем телом, головой, сердцем переживаю этот момент, а если кто-то входит и говорит, что на плите кипит суп, этого быть не должно.
И только когда я позвонила Андрею и сказала – приезжай, он приехал и снял комнату на улице Чехова в Ялте, а я жила в Доме творчества в Ялте. Тогда уже он меня вытащил в эту квартиру, и мы сблизились. Андрей сказал, что не переживет, если я останусь с мужем. И в его присутствии в аэропорту на обратной дороге в Москву (я ехала одна, чтобы не светиться) я написала заявление о разводе. В аэропорту я сказала Борису, что я не твоя жена и не могу больше к тебе поехать. Он не поверил. Два дня я ночевала у родителей. Леня оставался в нашей с Борисом квартире, а потом Борис съехал.
Я осталась в своей квартире, и дальше надо знать, какую внутреннюю работу я делала и с какой осторожностью я сводила эти порванные концы и лечила их, чтобы они не кровоточили. Когда я вернулась, Андрей стал бывать у меня в квартире ежедневно. Он приходил, когда Леонид в другой комнате уже спал, а в 6 утра ежедневно я его выпроваживала за дверь, и утром Леня вставал, завтракал, шел в школу, и я снова открывала дверь Андрею. Этот спектакль длился долго. Я не могла допустить, чтобы мой любимый ребенок, который значил для меня больше всех, мог предполагать, что я спала в этой постели с одним, а сейчас сплю с другим. Жизнь после Ялты началась у нас в нашей квартире, но только очень тайно до того момента, пока мы не обрели собственную квартиру на Котельнической. Андрей ни дня не жил со мной на Щербаковской улице, где я жила с Борисом. И надо отдать должное Борису: он никогда не требовал, чтобы я выселилась из квартиры. Он знал, что мы ждем квартиру, и как только это случилось, в ней он стал жить с Наташей.
Когда я оказалась в тот раз в Москве, то попала в другую атмосферу, совершенно не соответствующую тому миру, из которого я улетела. Там, в Ялте, я была под ураганом страсти Андрея, я думала, случится что-то страшное, если я поступлю иначе, чем он хочет, там я уже была вся с ним. А тут Борис говорит: «Ты пойми, он – поэт; сегодня он говорит тебе, что ты – его муза, что он любит тебя и что он не может жить без тебя, а завтра ты перестаешь быть его музой… это настолько преходяще, настолько несерьезно… А ты уходишь из семьи, у нас ребенок… что ты творишь со своей жизнью?» Благополучие подразумевалось само собой. Борис Каган – известный ученый, лауреат Сталинской премии, у нас была квартира, у нас была машина…
Борис добавил: «Знаешь, я все-таки взрослее тебя, и я вижу, что ты делаешь безумные, неправильные поступки, ты ломаешь свою жизнь. Я тебя прошу: давай ровно через год встретимся с тобой в этом же месте, и если ты мне скажешь, что ты несчастлива, и спрячешь свое самолюбие, свою гордость, свой свободный характер, мы вернемся к нашей с тобой прежней жизни. Я на сто процентов уверен, что ты не выдержишь, что все это продлится не больше года, скорее всего, и меньше».
Я пообещала. Но твердо знала, что ничего не изменится через год. Как я знала, почему – не понимаю.
