– Умер я, – начал Сизиф, – призвали меня. Не судили, нет. Показали… будущее. Семье без отца знаешь, как тяжко? Вот и увидел я дочерей своих, снедаемых заботами, нищетой и трудом непосильным. Сижу я, слезами умываюсь, а тут мне на ухо так ласково: хочешь, говорит, снимем часть забот детей твоих, переложим на твои плечи. А что делать нужно? – спрашиваю. – А камень на гору… Потащил, что поделаешь, дети. Затащил, улыбнулась младшей моей удача, нашла себе хорошего мужа, гончара. – А можно, спрашиваю, и старшей помочь? Отчего же нельзя? Можно. Толкай вниз камень и тяни. Затянул я второй раз, и повезло старшей – урожайный выдался год. Вот так и повелось, вздохнул Сизиф, тружусь на благо потомства своего. То волов им нужно, то коровку купить, то торговлю наладить. Иногда думаю, все, хватит, но просят, а я не могу отказать.
– А они говорят с вами, – ошарашенно пробормотал я.
– Иногда, во сне, – вздохнул он. – Смотрят, как я тащу камень, жалеют меня и просят: папочка, ну еще коровку, ну еще один кораблик, внучки уже большие…
– А сами они работают? – я все еще не мог прийти в себя от услышанного.
– Наверное. Хотя, скорее всего, большую часть времени они пытаются уснуть.
– Почему?
– Потому что только во сне они могут просить меня о чем-то, – грустно усмехнулся он и взялся за камень.
– Послушайте, – но они же просто бессердечные бездельницы! – возмутился я. – Они смотрят на вас и соглашаются принимать… и просят… Вы избаловали их. Бросьте камень!
Он обернулся, и его печальные глаза встретились с моими.
– Знаю. Но я люблю их, а любовь часто превращает человека в глину, мягкую, податливую глину…
Камень медленно покатился в гору, под ноги человека капали соленые капли. Что это было, пот или слезы?
Поколение
В начале апреля отцу стало хуже. В местной больнице ничего определенного сказать не смогли, повезли в районную. И здесь подтвердилось самое худшее – рак. Нужно было делать операцию, но отец наотрез отказался.
– Поймите, у вас неплохие шансы, – настаивал лечащий врач, но отец упрямо твердил:
– Незачем все это, хватит, пожил.
Когда он вышел из кабинета, я озадаченно посмотрел на врача: ну что с ним делать?
– Знаете, что, – предложил он, – а пускай он поговорит с Иваном Сергеевичем, с хирургом. Может, он его сможет убедить.
Я отправился искать хирурга. Иван Сергеевич оказался сухоньким низеньким старичком со впалыми глазами на сильно морщинистом лице. Выслушав меня, он кивнул головой:
– Конечно, конечно, все понимаю. Давайте он подойдет в наш сад, я минут через десять там буду.
О чем они толковали, сидя на скамейке, я сказать не мог, хотя внимательно наблюдал и старался понять. Во всяком случае, хирург не чертил на земле схемы, да и не сильно убеждал, по крайней мере, я, глядя на них издали, этого не замечал. Говорили оба спокойно, не торопясь. Со стороны казалось, что это два старых приятеля сели побеседовать. Они даже были чем-то похожи: оба маленькие, сухие. Только хирург был седой, а отец сохранил натуральный цвет волос.
Минут через десять Иван Сергеевич поднялся, кивнул и пошел в больницу. Отец остался сидеть. Я подошел и, боясь поверить, спросил:
– Ну что?
– Ну что, – спокойно ответил он, – лягу на операцию.
И заметив мой удивленный взгляд, добавил: – Фронтовик он, как и я, на первом Белорусском воевал. Это не нынешние врачи, через него не одна тысяча раненых прошла. Для него человеческое тело, что открытая книга.
Операция прошла успешно. Два года отца ничего не беспокоило, а потом боли возобновились.
– Ничего, – говорил отец, трясясь по дороге в район, – пойду к Ивану Сергеевичу, он меня быстро приведет в норму.
В регистратуре переспросили фамилию врача, а потом ответили:
– Год, как не работает. – И пояснили: – Умер.
Мы вышли во двор, отец зажег сигарету, глубоко затянулся. Я заикнулся о другом враче, но он невесело усмехнулся:
– Нет, не проси. Подарил мне Иван Сергеевич, царство ему небесное, два года, и хватит. Видно, пришло время для нашего
поколения, ничего не попишешь.
Все попытки уговорить отца окончились ничем. А через три месяца его не стало.
Дети
– Куда в огород!..
Стайка малышей лет пяти с гиканьем перепрыгивает через низенький (на уровне колена взрослого) забор и уносится прочь. Среди них и мой отпрыск. Я подхожу к старику, который, укоризненно качая головой, склонился над сломанной астрой.
– Вы не сердитесь, – я сажусь на корточки рядом со стариком, – у них мяч случайно залетел.
– Мяч я понимаю, – сердито бурчит старик, – я не понимаю, зачем цветы ломать.
– Случайно. Дети все-таки.
– Дети. Раньше другие дети были. Учили их, как вести себя.
– Дети всегда шалили, – пытаюсь я оправдаться.
Старик внимательно смотрит на меня. У него седые брови и пытливые темно-коричневые глаза.
– Твой, что ли, там тоже?
– Тоже, – признаюсь я. – Но я в детстве таким же был: дрался, стекла бил…
– А, – старик пренебрежительно машет рукой, – рассказывай. Я войну прошел, ты мне рассказывать будешь. Все в детстве было: и из пугача стреляли, – он закатывает рукав рубашки, обнажая белый неровный шрам, – и патроны в костер кидали, все было. Но… тебя как зовут?
