С тех самых пор, как неделю назад появилась эта новость, на экране – бесконечное пережевывание того, что произойдет. Волны огня и ударные волны. Мегацунами. Глобальные землетрясения. Огненный дождь и облака пепла, которые на годы закроют солнце. Парень на экране из тех, кто любит факты позабавнее. Но теперь он невесел – у него есть дети.
Гэвин поворачивается и смотрит, как я вхожу. Лицо его серьезно.
– Они объявили эпицентр, – говорит он. – Это в сорока километрах от Батраста.
– Правительство убеждает нас не предаваться панике, – искренним тоном заявляет интервьюер.
– Паника бессмысленна, – кивает головой ученый. – Она не предотвратит удара.
Следующий сюжет в новостях – переговоры правительства с ключевыми союзниками по поводу приема детей. Об этом было объявлено прошлым вечером.
Оказывается, все будет очень плохо. Пока эта новость не появилась, я надеялась на спасение, и в голове моей даже складывался романтический сюжет: бегство, возрождение и финальный триумф. Триумфа не будет, как и возрождения.
Делаю чай для себя и кофе для Гэвина, задавая себе вопрос: как долго свежее молоко будет оставаться частью нашей жизни? Несу чашки и присоединяюсь к мужу на нашем любимом кожаном диване, сильно потертом в те годы, когда он служил нашим детям, не очень заботившимся о сохранности мебели. Я готова выдержать ужас новостей ради возможности посидеть с мужем и выпить чаю, пока дети весело кричат за стеной дома. Я приклоняюсь к теплой мощи его плеча: мы сидим нога к ноге и смотрим на говорящие головы на экране.
Неужели перспективы так мрачны?
– А где-нибудь будет не так ужасно? – спрашиваю я.
Гэвин пожимает плечами.
На экране – рекламные объявления для родителей, желающих разместить своих детей в Англии, Канаде или США. Но только детей. Мир готов принять только детей. Взрослых же с обреченного континента никто не ждет.
Гэвин качает головой.
– Когда произойдет столкновение, – говорит он, – весь мир превратится в ад.
Что будут без нас делать наши дети, которые еще даже не стали подростками? И будут ли они вообще вместе?
Все, о чем я могу думать, так это о старой кинопленке сороковых годов прошлого века, на которой показаны эти крошечные одинокие существа, одетые в черное и белое: они покидают корабль, сжимая ручки своих картонных чемоданчиков, и взирают на все вокруг большими испуганными глазами. Вспоминаю истории о братьях и сестрах, которым так и не суждено было увидеться, о детях, которые так и не воссоединились со своими родителями. Вспоминаю, как правительство, много лет спустя, приносило свои извинения всем брошенным, отвергнутым и забытым. Детям, которые томились в бездушных лагерях, попали в руки безразличных, а то и бесчестных людей. Нет причин думать, что на этот раз все будет не так. Зато есть причины полагать, что будет еще и хуже.
Нат, с огромным помповым водяным ружьем, проносится мимо окна. Ему семь лет, и его улыбка обнажает прорехи на месте выпавших молочных зубов. Мокрые волосы стоят на голове торчком. Нет, я не смогу их никуда отправить.
У меня никого и нет за границей – ни одного родственника за пределами Австралии. Никого, кто мог бы приютить их и любить хотя бы вполовину того, как люблю их я. Никого, кто стал бы бороться за то, чтобы их накормить, когда небеса потемнеют, а сады будут гореть.
– Джесс сказала, ее учителя сегодня не было, – сообщаю я Гэвину, пока готовлю обед. – Учитель Ната работал, но еще трое из педагогов не появлялись. И половина детей отсутствовала.
