Характер творчества Ибсена полностью

В лице Ибсена (1828—1906) сошел в могилу великий человек, которым Скандинавия заявила о своем духовном родстве с наиболее культурными странами западной Европы. Соотечественнику Андерсена и Торвальдсена выпало на долю сказать свое слово в всемирной литературе, осветить многие явления современной психологии. В его драмах, подобно романам Достоевского, изображаются исключительные личности, передовые натуры. Идейные двигатели общества вместе с тем являются борцами за независимость личности, за ее права. От Бранда (1866) до Гедды-Габлер (1890) и Сольнеса (1892) тянется длинный ряд полудемонических фигур, смелых новаторов в области личной и общественной морали. Устами одного из действующих лиц в „Основах общества“ (1877 г.) Ибсен смело бросает вызов существующему порядку, заявляя, что весь декорум общественности только яркая заплата, мишурное украшение современной буржуазной культуры, с ее ограниченностью и самодовольством, с ее замкнутостью, болезнью света и свободы. Один из русских биографов Ибсена удачно сравнивает гениального скандинава с молотобойцем, сокрушающим основы того порядка, при котором торжествует буржуазная мораль, мещанское счастье, слепая вера в непреложность старых общественных законов. Сорвать маску с фарисействующей толпы, показать во всей наготе ее неприглядные стороны — вот в чем герои Ибсена видят свою цель. Их не пугают неизбежные неудачи; они сильны сознанием своего одиночества, как об этом самоуверенно заявляет доктор Штокман в конце пьесы „Враг народа“.

Если мы сравним героев драм Ибсена с личностями в поэмах Байрона, и с его Манфредом, то перед нами резко выступит разница меледу зарею европейского романтизма и его теперешними сумерками. Титанизм, который Ибсен старается придать своим героям, не имеет ничего общего с представителями индивидуальной свободы у Байрона. Ни Бранды, ни Штокман не могут идти в сравнение с Манфредом, Каином, даже Ларой. Последние чувствуют себя представителями человечества, отпечаток известного величия лежит на их личности, стремлениях, деятельности. Неистощимое остроумие, разнообразие и внутреннее богатство лирических отступлений в „Дон Жуане“ ясно показывают, насколько в смысле понимания значения личности и ее неотъемлемых прав, Байрон стоит выше Ибсена. Активный борец за свободу народов, друг вольнолюбивого Шелли и благородного Мура, Байрон способствовал пробуждению общественного самосознания, идеальному культу личности, который не остался бесплодным в истории европейского просвещения. Имя Байрона всегда будет синонимом благородного, сильного порыва к освобождению от пережитков прошлого, высокого подъема личности, как носительницы вечных идеалов.

По сравнению с британским поэтом, Ибсен значительно уже и одностороннее.

Он типичный представитель больного, сумеречного века, разлада, внесенного в жизнь философией Шопенгауэра и Ницше, учениями Толстого, той общей нивелировкой настроений и понятий, которая в конце жизни так страшила Герцена.

Поэтому и герои Ибсена не живые люди, полные страстей, воли к творческой фантазии, а скорее бледные тени, олицетворения идей и взглядов, волновавших в течение полувека европейское общество. От Бранда до Сольнеса идет целый ряд призраков, к которым применима сатир Лермонтовской „Думы“. Полуосознанные интересы, медленное увядание без борьбы, мучительный разлад между личными стремлениями и чувством долга — все это не может не налагать особого отпечатка на этих подвижников новейшего индивидуализма. Здесь же надо искать причины и того мистицизма, который проявляет Ибсен в своих драмах. Великому писателю было душно в атмосфере современности, и он искал забвения от тревог и сомнений настоящего в картинах будущего величия личности, освобожденной от условий, связывающих ее свободное развитие. Конечно, по свойству таланта Ибсена эти перспективы отличались слишком своеобразным полумистическим характером (напр. в „Сольнесе“), но значение их в истории современного общества неоспоримо. Подобно другому видному представителю искусства Рихарду Вагнеру, Ибсен пережил и политические разочарования, и тяжелые годы изгнания. Не удивительно, что в творчестве обоих художников поражает как сходство мотивов, так и мрачный торжественный тон. Оба как бы играют Requiem отживающему обществу и зовут на новый неизведанный путь. Хорошей иллюстрацией этой стороны творчества Ибсена, помимо драм, могут служить его стихотворения, отличающиеся при свойственной скандинавскому писателю небрежности формы выдержанностью настроения и каким-то своеобразным, чисто национальным пафосом. То же слышится и в его исторических пьесах из жизни Норвегии („Северные богатыри“, Претенденты на корону“). Не даром Брандес назвал Ибсена судьею строгим, как судья Израиля.