Кто за это был в ответе?..
Я никогда не забуду, как в июле 1942 года, в оккупированном немцами Харькове, мама послала меня за мылом к знакомой медсестре. Эта женщина пыталась эвакуироваться из Харькова с последним госпиталем, но состав попал под бомбежку, было много убитых, и она вернулась домой. Ее схватили на улице при облаве, но не отправили в Германию, а определили поломойкой в немецкий офицерский госпиталь, расположенный на улице Свердлова, в особняке XIX века, который уцелел от бомбежек.
Мама сшила медсестре два халата и пальто из одеяла сиренево-голубого цвета. Второе такое же одеяло медсестра отдала маме за работу. Эти одеяла должны были сжечь, но медсестра забрала их себе — зимний холод еще очень помнился. Она не подозревала, что это были за одеяла: и в ее доме, и в нашем появились вши — одеяла были сняты с мертвых немецких летчиков. Вот так. Мы это вскоре поняли, и боролись со вшами с помощью утюга.
А сейчас мне нужно было идти за мылом в самый знойный час дня, когда «хозяева» — госпитальные врачи — были на дневном отдыхе.
Зной и облавы опустошили улицы города. Голова болела от голода и солнца, я была худая и тощая необыкновенно, видно, поэтому мама послала за мылом меня, а не пошла сама. Если бы меня забрали при облаве, мама оставалась бы с младшими детьми.
Выйдя из своих тихих улочек-переулочков, я оказалась перед площадью имени Розы Люксембург.
Площадь совершенно пустая. Мне страшно, но идти нужно. Зрение мое к тому времени уже «хромало». Мне нужно сократить путь — перейти через площадь к разрушенному центральному универмагу. Стараюсь не бежать — опасно, но иду торопливо. И вдруг — стон… Я окаменела. Ноги не двигаются. Передо мной танк — наша «тридцатьчетверка». Он не зеленый с красными звездами, а весь коричнево-рыжий. В ушах у меня звенят песни: «Броня крепка, и танки наши быстры…», «Три танкиста, три веселых друга — экипаж машины боевой…».
Танк обгорел! Но самое страшное было то, что верхний люк был отброшен, и о него опирался человеческий скелет в полроста, тоже коричневый. Задняя дверца танка тоже нараспашку, и у дверцы сидят два сожженных, скрючившихся скелета.
Я не помню, сколько я стояла около танка, как отошла от него.
Мыло я получила и пришла домой. Когда я рассказала маме о танкистах, она сказала: «Это недочеловеки выставили танк для устрашения населения!»
Этот танк всегда в моей памяти, он мне порой не дает спать…
1942 год. Лето. Харьков — глубокий тыл немцев. Все спокойно. Немцы чувствуют себя в городе вольно. Уже реже облавы, но «рабочий скот» для Великой Германии нужен как воздух.
…Вике приходило с биржи труда уже десять повесток, но она скрывалась. В одиннадцатой говорилось: если не явится добровольно, будет взята под стражу полевой жандармерией. Пошла — с матерью.
На бирже за стойкой такая же русская — усталая, изможденная женщина.
«Вот это и есть Виктория Артеменко? Нет, такие “изящные” Германии не нужны. Напишем: “туберкулез”. Идите!»
Кто ты, безвестная спасительница? Люди были так тупы от горя, что даже не соображали в такие минуты, что надо поблагодарить.
«Но тебе, девочка, придется поработать здесь, в городе, таков приказ», — продолжала женщина.
На другое утро на площади Розы Люксембург остановилась грузовая машина. Худые старые женщины стали вскарабкиваться в кузов. Среди них и Вика — единственная девочка.
Поехали. Началась окраина города — Шатиловка. Вот и технологический институт. При эвакуации из него успели вывезти оборудование, а здание взорвать не успели. Тут расположился батальон итальянцев — они готовили здание под госпиталь. В подвале кипела работа: складывали очаги под котлы. Оборудовали кухню, строили что-то во внутреннем дворе института.
Как загнанная газель, Вика смотрела на все большими близорукими глазами. Она была еще послушной, вымуштрованной строгой матерью маленькой девочкой, не понимающей до конца происходящего.
Пришел капитан, а с ним — переводчица, обрусевшая итальянка, бывшая артистка харьковского цирка. Она оказалась в Харькове еще во время первой мировой войны, вместе со своими родителями — бродячими циркачами.
С ее помощью капитан разослал всех женщин на работу. И потом, пристально глядя на Вику, поморщившись, что-то сказал переводчице.
«Ты будешь у него вроде горничной. Он возмущен, что война захватывает таких, как ты», — перевела она.
Длинные коридоры пустого бывшего института. В одной из комнат жил капитан. Там стояла железная походная кровать, покрытая серым солдатским одеялом, много ящиков, коробок и множество реторт и колб… с мочой. Видно, капитан был болен. За ним требовался уход. Он казался Вике уже старым, хотя ему было только-только за сорок.
За неделю работы у капитана Вика ни разу не видела у него улыбки. Целыми днями она была наедине с собой, ящиками и колбами с мочой.
