И вдруг разразилась гроза: капитан кричал на нее, грозил кулаком и наконец указал на дверь: «Вон!» Она ничего не понимала. Прибежала переводчица, и все стало ясно: у капитана кто-то стал воровать галеты, и он думает, что это Вика. Сказал, что воров ему не надо и что пусть она идет таскать кирпичи. Вины за собой Вика не знала: возможно, когда она выносила мочу, кто-то крал у капитана галеты.
Но неудачи не приходят в одиночку. При разгрузке один кирпич упал ей на ногу и сильно зашиб палец. Она заплакала. Тогда один итальянец по-отечески стал гладить ее по голове, другой заиграл на губной гармонике, а третий, коверкая русские слова, запел «Очи черные». Она улыбнулась. И все вокруг заулыбались: нельзя, чтобы девочка плакала, ведь она вовсе не создана для горя, для войны, для слез.
Вика улыбнулась — и преобразилась: белые зубы, пухлые губки, серо-голубые глаза, блестящие золотистые волосы… Ей было пятнадцать, но она была необыкновенно женственной девочкой.
Но кирпичи ждали. Она пошла к носилкам. И тут через весь двор, наперерез ей двинулся огненно-рыжий, с яркой улыбкой итальянец — неотразимый, по итальянским понятиям. Он направлялся к ней под выкрики своих товарищей.
Он знаком велел ей оставить носилки и окриком заставил другую женщину заменить ее. А Вику повел в подвал, где клали печи. Там он раздобыл ведро и тряпку и повел ее в здание. Она шла за ним, как послушный ребенок. Он заглядывал в одну, вторую… седьмую комнату. «Вот», — указал он жестом. Они вошли. Из первой комнаты прошли в смежную… И тут… Тут случилось то, что потрясает душу на всю жизнь. Девочка сразу повзрослела…
Сержант вдруг схватил ее звериной хваткой, впился в губы, норовил повалить… Она боролась. Изо всех своих слабеньких сил она вырывалась. Они не могли понимать слова друг друга, она не могла даже закричать. Но когда он оторвал свои губы от Викиных — кто вложил ей в уста эти слова? — она крикнула: «Я скажу капитану!»
Сержант резко отстранился. Он испугался. Что-то забормотал и мгновенно улизнул.
Домой она пришла раньше обычного — совсем не той, что уходила из дома рано утром.
«Я больше не пойду туда, пусть хоть расстреливают», — только и сказала она матери.
Три дня она жила как в страшном сне. Мать ничего не спрашивала. За ней так и не пришли. Но духовно она стала далеко уже не девочкой: она начала понимать звериный мир людей. Ее детство не кончилось в радужных и спокойных днях взросления, а оборвалось вдруг, одним ударом.
Значительно позже она поняла, почему тогда сержант оставил ее в покое: он решил, что она девка их капитана, и испугался. Припомнив все, она поняла и то, что этот рыжий хотел изнасиловать ее на спор со своими товарищами.
Так она впервые познала «ласку» мужских рук и губ. Надо ли говорить, что недоверие, отвращение ко второй половине рода человеческого надолго заполнили ее душу?
Тетя Женя — мамина младшая сестра — так же, как и мама, до войны шила наряды знакомым. Сейчас, в оккупации, она не шьет, и даже машинку продала за продукты. Ей пришла повестка — ехать на работу в Германию, но ее все же не увезли, а оставили в городе, потому что она, как и моя мама, — внучка немки по третьей категории — низшей, которая не ценилась оккупационной властью.
Тетя Женя, моя мама и их брат дядя Миша были внуками Розины Бурхгарт из Штудгарта, которая восемнадцатилетней девушкой еще в XIX веке приехала в Харьков и жила у дядюшки-провизора в Нагорном районе, в Немецкой слободе (впоследствии переименованной в улицу Пушкинскую). Здесь вышла замуж и родила двух дочек. Одна из них — Валентина — стала матерью моей мамы, тети Жени и их брата Михаила. Валентина умерла рано — от воспаления легких, и детей (11-ти, пяти и трех лет), по существу, воспитывала и поднимала их бабушка Розина.
Идею зарегистрироваться как внучкам штудгартской немки подал мой отчим. Он узнал, как подпольщик, в городской управе, что таким образом можно было спастись от гибели: не попасть в концлагерь и не уехать на работу в Германию. Он всех нас спас от угона в рабство, а своих детей — от немецкого «детсада», где у малышей брали кровь для переливания раненым фрицам. Отчим же уговорил маму танцевать в немецком казино на нашей улице Кузнечной. Он дал ей задание запоминать, какие офицеры там бывают и из каких частей. Мама проработала там всего полторы или две недели. Потом пожаловалась отчиму: «Я не могу выносить этого унижения, приставания наглых пьяных рож, не могу брать объедки, видя, как они жрут-объедаются нашим добром. Видеть еду и идти домой ни с чем… Лучше дома голодать с детьми». Так моя мама закончила карьеру танцовщицы в казино.
