Домой мы шли на автомате, волоча за собой саночки, уже совсем не чувствуя ни ног, ни рук — холод был уже внутри нас. А мозг еще работал: «Иди, тащи, дома поешь». Нам не было страшно. Мы шли встречь врага, не обращая на него внимания. Но очутившись на деревянном мосту с хлипкими перилами, я подумала: взъярится кто-либо из этой хмурой серо-зеленой массы — и полетим мы с огромной высоты вниз, и разлетимся на куски на переплетениях рельсовых путей, как картошка… Что будет с малышами?
Но — уф! — мы миновали мост, прошли привокзальную площадь — и снова на улице Свердлова. А серо-зеленая масса как шла, так и идет, идет… Сколько же их еще в городе? И вдруг однообразие этой серо-зеленой массы нарушило яркое пятно: по тротуару двигалась румынская пехота. Возглавлял это шествие командир. Высокого роста офицер сидел на рыжем ишаке, а на его голове возвышалась ярко-алая высокая феска, сбоку фески болталась на черном шнурке длинная черная кисть. Не забудется никогда комичность этой картины.
Вскоре мы выбрались на площадь, где было посвободнее, и добрались до дома. От голодной смерти в ближайшие дни нас спасла эта картошка. В холодном тамбурном коридоре я соскребала грязную кожуру. Бело-желтую картошку терла на терке. Чистила и терла, чистила и терла. Мама лепила лепешки с ладонь, шмякала на раскаленную сковороду (у нас топилась буржуйка — было немного дров и рыжего немецкого угля). Лепешки сначала были нарядно-румяные, с корочкой. Но по мере остывания они делались серыми, почти черными, вкусом напоминали резину. Братишка отказывался их есть и пух все больше, перестал подниматься с постели. Он и так с рождения был слаб, а тут война, оккупация, голод…
Мама собрала мешочек картошки килограмма на три-четыре и отправила тете Жене — они в ту пору перебрались подальше от соседей Маньшиных — в квартиру, окнами выходившую на улицу Соляниковскую.
Но однажды кто-то крикнул во дворе, что из немецких складов и пакгаузов на вокзале «Левада» народ растаскивает продукты. Мама всполошилась: «Сидите тихо, никуда не ходите, я посмотрю, что там делается». Левада от нас недалеко. Подольский мост разрушен, но на реке Харьков лед еще держался, и можно было добраться до складов.
Мама одела очень старое пальто — на локтях вата вылезла наружу. В этом пальто она всегда ходила в кладовку на галерее — набрать дров и угля для печки. Мама ушла. Я не знаю, что меня дернуло, но я, одевшись, тоже выскочила вслед за ней минут через десять. По Кузнечной и по Подольской, где, как муравьи, сновал туда-сюда народ, я бежала к реке, к переправе.
Вбежав на территорию складов, я увидела, как из кирпичной башни выбегали мужчины разных возрастов, очумело шатаясь. Оказывается, там, в подвале, были бочки с вином. Но толпа потащила меня дальше, вперед. Как и откуда собралась такая масса народа на этих складах? Голод сделал свое дело: слух облетел город, как пожар на сушняке, и изможденный народ поднялся за добычей, игнорируя опасность погибнуть от бомбы, снаряда или пули врага. И вдруг я увидела маму. Я заорала как можно громче: «Мама!» — но она не услышала меня — шум толпы был невероятен. Ведь никто ничего не говорил — это было тяжелое дыхание голодного, одичавшего народа — этот шум, рев.
Мама стояла под огромным навесом, а навес на моих глазах горел, рушился. В этот момент огромный детина в тулупе вырывал у мамы из рук единственную жестяную банку. Мама что-то ему кричала, не отдавала, а он вырвал банку и убежал. Мама тотчас выскочила из-под горящего рушащегося навеса. И в это время толпа потащила нас в разные стороны: маму к выходу, меня — к пакгаузам. Я подбежала к одному из них: из настежь открытых ворот вывалился мужик с мешком. Сквозь дырку из него сыпалась коричневые бобы. Но это была не фасоль, а бобы касторки — такие я еще до войны видела у бабушки. Я крикнула ему, что это касторка, — он ответил мне матом. Сколько же потом — прошел слух по городу — погибло людей — не от голода, а — в муках — от отравления купленной на базаре «фасолью». Этот склад был с медикаментами.
Рядом стоял другой пакгауз. Я ринулась туда. Ухватила какую-то тяжелую картонную коробку. Народ хватает, и я также. Как я ее тащила домой — и не помню. Но почти у дома я стала задыхаться, потемнело в глазах, в груди что-то сильно болело. На углу нашего дома я чуть-чуть не выпустила ее из рук — я, кажется, теряла сознание. И тут же появился желающий поживиться мужичонка: он предлагал мне «помочь». Да, на счастье, мама выскочила из калитки — пошла меня искать. Она коробку и подхватила. Эта коробка спасла нас от голодной смерти, особенно Алика. Весь месяц, пока наши были в городе, мы питались содержимым коробки — там было 30 брикетов немецких пшеничных супов (из нашей — советской, украинской — пшенички, которая шла по довоенному договору из СССР в Германию). Мама кипятила 8-10 литров воды в кастрюле, опускала туда одну-единственную пачку супа-концентрата. Мы ели три раза в день! И больше ничего. Картошка мороженая стала гнить, разлагаться — начались мартовские оттепели.
