А вторая (и тут Харон внутренне собрался, напрягся, плотнее прижал к ребрам полированное четырехгранное бревно, глядя, как вновь поплыли в небе луны, вновь ножницами пошли одна к другой серебряные дорожки в мертвой зыби), – вторая мысль, что и возвращение ему никогда не давалось даром, другое дело, что давалось несравнимо легче.
Уже на самой границе Переправы, перед готовым повторно обрушиться в нем гулом и грохотом, он понял, что его зовут, и Ладья пойдет не в сторону лагеря.
– Рад снова увидеться с тобой, Перевозчик.
– Здравствуй, Дэш.
– У тебя не слишком веселый вид. Ты устал? Не разучился ли ты улыбаться?
– Я полагал, что имею всегда один и тот же вид. Как танаты. Да, я устал. Из этого следуют какие-то выводы?
– Только тот, что если устал, тебе следует отдохнуть.
– Я уже отдыхал неда… эту Ладью назад.
– К чему уловки? Ведь мы говорим с тобой на одном языке. Улыбнись, я давно не видел, как ты это делаешь. Тысячу лет.
– Или миллион.
– Или миллион.
– Или один день.
– Или один день.
Эту встречу Дэш назначил здесь. Никогда нельзя заранее предугадать, где будет следующая. К разлому в сплошном скальном обрыве берега его предупредительно доставила Ладья, а дальше он шел сам, не утруждая себя даже тем, чтобы поглядывать по сторонам. Он знал, что Дэша следует искать где-нибудь повыше, но и не на самом верху. Дэш не любил прямого света и так же глубокой тьмы, его уделом была мудрая середина, а состоянием – прочное равновесие.
Поэтому когда из уютного закоулка ущелья, прямо из-за скального выступа, на еле волочащего ноги Харона упал знакомый теплый взгляд, он просто свернул с тропки и поднялся к стене на десяток шагов. И тяжко уселся напротив.
– Ты действительно устал. Ты даже не задаешь своих обычных вопросов.
– Мне надоело. Я там наслушиваюсь досыта. Некоторые там озабочены своей участью. Или будущей судьбой, или потерянным прошлым. Я устал больше от них, чем от чего-либо другого.
– Страх перед неведомым грядущим, скорбь по безвозвратно утраченному - разве это не главные из человеческих чувств? Даже свойственное смертным чувство любви…
С виду Дэш представлял собой два мерцающих глаза то ли на фоне, то ли в самом камне, контур лица с морщинами и складками, мощный лоб, всегдашняя смешинка во взгляде, который мог иногда становиться отталкивающе оловянным. Намек на очертания плеч, торса в такой же, как у Харона, хламиде. И все.
Мерцающие глаза смеялись, но никогда не насмехались. Дэш свободно позволял себе подтрунивать над Хароном, даже едко шутить, но зло – ни разу.
– Помнится, пару Ладей назад, – лениво начал Харон, нарочно употребляя именно такой оборот, – был у меня разговор в лагере…
– Это у Локо? Безмолвный Перевозчик участвует в разговоре?
– Ну, слушал я, не придирайся. У Локо, у Локо. Смерть, говорили, прекращение жизнедеятельности организма, оканчивающее его индивидуальное существование. Рассматривать по отдельности смерть тела, являющегося вместилищем его бессмертной души, которая продолжает самостоятельное существование в потустороннем мире, - антинаучно. Страх смерти, говорили дальше, всегда использовался разнообразными церквями и религиями для духовного закабаления людей.
– Духовное закабаление - это очень интересно. Я никогда не испытывал, а ты?
– Приходилось. Особенно сейчас. Вместе с телом.
– Кроме того, ты путаешь религию и церковь. Да и какое все это имеет отношение к тебе?
