На фабрику мы вошли узеньким коридором, где двоим нельзя рядом пройти, а лишь один за другим. Оттуда мы пробрались на большой двор, а со двора уже на фабрику. На фабрике еще больший простор, чем на дворе.
Фабрика полна станками. За каждым станком стоит рабочий. Станок мечется из стороны в сторону, а вместе со станком мечется и рабочий. И станок вместе с рабочим производят впечатление одного тела в припадке падучей, которое мечется из стороны в сторону…
А где душа этого тела? Пар! Это он двигает ремни, окружающие каждый станок…
Кроме пара, здесь тело не имеет души, ни сам станок, ни рабочий, который подражает станку; у них нет души, нет воли, нет сознания…
Так мне кажется!
Ученик мой хочет мне объяснить и рассказать, что здесь происходит, что вырабатывается, как вырабатывается, но я не слышу, меня пугают эти стучащие истуканы…
Я глохну от шума и грохота…
Море голосов, ураган шумов и стуков… Скрипит, шипит, скрежещет зубами…
И страшная мысль пронизывает мозг мой:
Приди сюда, в этот ад, наши величайшие пророки… Иеремия, Исайя… даже сам Моисей, открой они рот и захоти что-нибудь сказать — перекричали бы они этот ад?
Услыхала ли бы их хоть одна истерзанная душа?
Нет, наверно нет! — думаю я и выбегаю, обливаясь холодным потом от страха.
И мы снова идем по узенькому коридору, и вдвоем с Ицыком мы не можем пройти…
— Почему здесь так узко? — спрашиваю я.
— Здесь обыскивают рабочих, — отвечает Ицык — одного за другим обыскивают…
— Зачем?
— Воруют с фабрики… инструменты… товары…
— Воры они, что ли?
— Не все, помилуй Бог! Но на некоторых падает подозрение!..
— Ну, а если подозрение падает на некоторых, зачем всех обыскивают?
— Отец мой говорит, что нельзя конфузить, а потому обыскивают даже мастеров…
Это тоже принцип «не конфузить», но по совершенно иной системе!
Богачка эта была знатного происхождения, как со своей стороны, так и со стороны своего мужа — богача.
Была она еще красавицей, а потому держала себя гордо, корчила из себя, как принято говорить, важную персону, и с прочими женщинами города не хотела иметь ничего общего.
Ни на какое торжество ни к кому она не ходила, а у нее самой никакого торжества еще не случалось — несмотря на то, что ома уже несколько лет была замужем, детей у нее не было.
И вот, когда муж ее, купец, уезжал по своим делам в Лейпциг, оставалась она одна-одинешенька во всем доме, большом и богатом доме, шагала из угла в угол и не знала, что с собой делать.
Читать душеспасительные или иные книги ей не хотелось; на рояле в еврейских домах еще тогда не играли; книжек для женщин тогда еще не было; слугу и двух горничных, которые служили у нее, она держала подальше от себя. Без зова никто не смел показаться. И она по целым дням простаивала у ящика с драгоценностями, играла золотыми и бриллиантовыми вещичками, которые были у нее, и смотрела, как камни играют. Примерит и снимет, снова оденет и снова снимет. Лишь бы время коротать.
Когда это надоедало ей, она подходила к гардеробу, перебрасывала все свои шелковые, атласные и бархатные платья.
И так она коротала дни, в ожидании приезда мужа из Лейпцига.
Но как-то раз муж задержался, и к сроку своего обычного приезда он отправил ей письмо, в котором сообщал, что дела задержали его… С Божьей помощью он сделал хорошие дела, и его страшно огорчает то обстоятельство, что он не может вовремя приехать.
И так как он полагает, что ее это тоже огорчает, то он хочет обрадовать ее и посылает ей горностаевый мех, дорогой горностаевый мех, по пятнадцать золотых шкурка.
Несколько дней спустя, богачка получила горностаевый мех и принялась делать себе шубу.
Во-первых, мех ей очень понравился; во-вторых, есть дело, и она не будет помирать от скуки.
Отдать мех ремесленнику она боится, как бы не украли. И посылает она за портным, чтоб тот сшил ей шубу у нее на дому. Она сама будет сидеть и следить за работой.
Портной же этот был сорвиголова, какие встречаются среди портных.
Мужчина — красавец, говорит — точно рубит, и вдобавок ловкий — иголка летала у него в руках, и притом, если он за работой не говорил, то пел, как канарейка.
Дошло до того, что между богачкой и портным завязался разговор.
И портной рассказывает ей про свои детские годы:
Он с ранних лет остался сиротой, без отца и без матери; бедные родственники, которым трудно было кормить его и платить за учение в хедере, отдали его в учение к портному.
А портной очень плохо обращался с ним… Каторжная была работа, и не по ремеслу. Он дрова рубил, воду таскал… Били его смертным боем… Хозяин, хозяйка, старшие мастера… Он и от голода страдал… И чего только он не вынес?.. Летом и зимою он ходил гол и бос. В самые трескучие морозы он спал на голом полу, подложив кулак под голову. У него даже нечем было прикрыться…
И богачка, про которую говорили, что у нее не сердце, а камень, сжалилась над сиротой и спросила его совершенно другим голосом, как он все это мог вынести?
Портной ответил, что он и сам не знает. Действительно, он был крепче железа, если все это выдержал.
